Книга Страх полета, страница 8 – Арт Планк

Кир вспомнил классика. «Все счастливые семьи похожи друг на друга...» А несчастливые? Может, счастье — это просто умение не замечать трещины в фундаменте. Или искусство строить мосты там, где другие упорно возводят стены. Он посмотрел на своё отражение в иллюминаторе. Оно накладывалось на облака, и казалось, что он одновременно здесь и там, внутри и снаружи, и сам наблюдает за собой со стороны.

Голова начинала пульсировать. Он вспомнил про таблетки в боковом кармане сумки. «Подожду пять минут, может, пройдёт».

Кир посмотрел на соседний ряд. Сладкая парочка. Они целовались при взлёте, как будто в последний раз. Теперь она спала у него на плече, и один локон почти касался экрана его телефона. Он придерживал гаджет неудобно вывернутой рукой, стараясь не потревожить её сон. В этом жесте было столько нежности и обречённости одновременно.

Рука молодого человека уже затекла. Но он терпел. Ради неё. Или ради себя? Киру всегда было сложно понять, где заканчивается забота о другом и начинается попытка соответствовать собственным представлениям о любви.

Девушка пошевелилась, и её парень мгновенно замер. «Забавно, — подумал Кир, — как он старается быть удобным. Хотя... Мы все так или иначе удобные. Складываемся, как карманные ножи, пряча острые углы. Боимся, что если не будем достаточно мягкими, достаточно покладистыми, нас перестанут... Что? Любить? Терпеть? Замечать? Психотравмы детства прорастают в каждом из нас, как сорняки сквозь асфальт. Как часто я слышал в школе: „Будь хорошим мальчиком“, „Не создавай проблем“, „Думай о других“? Милые фразы с привкусом яда. В этой системе нет исключений. Родители и учителя, которые хотели удобного ребёнка, вырастили удобного взрослого. Послушного. Правильного. Сломанного. А теперь мы носим этот багаж установок как невидимый горб, и каждый новый кирпич, каждая уступка врастает в нас, проникает сквозь кожу, срастается с позвоночником. И кто рискнёт отличить, где кончается его боль и начинается чужая забота?»

Он не знал, как бы он сам повёл себя на месте этого парня. Держал бы руку до онемения или давно бы её убрал? Он ведь ни разу ни с кем никуда не летал. Так уж сложилось: всегда один, кресло у окна, тишина в наушниках. О том, что чувствует и о чём думает этот молодой человек в своей жертвенной заботе, Кир мог только догадываться, как о вкусе блюда, которого ни разу не пробовал. А что забота? Она ведь легко становится односторонней. Сегодня ты терпишь чужую затёкшую руку ради неё, а завтра выясняется, что терпел один. «Сердце красавицы склонно к измене». Про это спели давно.

Молодой человек всё-таки пошевелил рукой. Девушка проснулась и прижалась ближе. А может, ничего этого и нет, и они просто счастливы. Здесь и сейчас. Может, иногда затёкшая рука — это просто затёкшая рука, а не метафора всех наших жертв. «Но почему тогда так щемит, когда я смотрю на них?» — подумал он. В их маленькой истории ему виделась история каждого, кто застыл между желанием быть собой и страхом остаться одному.

Кир вспомнил, как оказался в этом городе впервые. Тогда они приехали на машине, и первое, что он увидел, проезжая по мосту при въезде, — гигантские белоснежные буквы.

Сейчас он снова был здесь, и на душе стало тяжело от нахлынувших воспоминаний. Меньше недели на всё, сегодня уже можно не считать. Завтра приедут директор и Аль-Малик; завтра нужно проконтролировать монтаж, проверить коммуникации. Без сюрпризов не обойдётся, он был в этом уверен. Послезавтра — отполировать и доделать то, что не успеют завтра. Дальше за дело возьмутся программисты с их системами.