Книга Фрейлина. Выбор, страница 142 – Тамара Шатохина

— Студенты же из польского шляхетства и вовсе краев не видели, а Киевский университет был не менее польским, нежели варшавский либо виленский. Действуя… согласен — жестковато, я упредил, надеюсь, как раз-таки строительство тех самых баррикад, пускай и зовут теперь исключительно «одноруким», пускай и боятся. Пришел учиться — учись… в кабаках пляши, картежничай, ухаживай, но политическим непотребством заниматься — увольте… не в моем городе! И чиновников, позволю себе заметить, я всех уволил, только вступив в должность… не считающих Россию своим отечеством. Католическое духовенство лишил права поземельного владения. Таким образом и мерами я и Киев полагаю сделать обратно — городом русским, а никак не польским либо каким-то еще. Методы мои грубы, но определяются срочностью поставленной задачи и ничем иным. Розгами воспитан — розгами и правлю, где государем поставлен. А мне и простительно — от Чингизидов произошли, из дикой Орды...

Проехав всю Крещатицкую улицу — тоже непомерно широкую и выслушав жалобы хозяина на каштаны, что так и не смогли здесь прижиться — «пришлось тополями садить, да только я не отступлюсь», далее поехали смотреть цепной мост…

— Впечатлен вашими усилиями и огромным желанием улучшить этот город, Дмитрий Гаврилович. Возможно вас заинтересует отмостка улиц асфальтом по подобию французских. Сам я еще не видел, но собираюсь побывать в Керчи — там и еще в Одессе таким образом уже вымощено несколько улиц и их очень хвалят. Карл Иванович Бюрно... возможно, вы слышали о таком? Военный инженер, он выстроил в Керчи первый наш асфальтовый завод, сейчас же занимается совершенствованием севастопольских укреплений... присылайте своего человека. А лучше сами, может с семьей к морю... — совмещал Костя во время экскурсионной поездки по городу приятное с полезным.

Пристыженный Ахтырцев сидел в коляске молча и держался потом все время позади. Познакомившись с вполне здравствующей супругой Бибикова — как оказалось, Софией Сергеевной, а не Екатериной Александровной и получив от нее приглашение на семейный ужин, лейтенант сник.

— Бросьте вы, Виктор Арсеньевич, — тихо заметил Константин, — относитесь к подобному проще. Человек неспособен знать все на свете, а вы даже не оконфузились, только нечаянно ввели меня в заблуждение.

— Что в принципе непростительно, — задушено шептал Ахтырцев.

— Непростительно было бы выразить соболезнование генерал-губернатору по известному поводу, — широко улыбался Костя, — вот это был бы настоящий конфуз. Бросьте… наоборот — я чувствую сейчас радостное облегчение. Пускай бы все в моей… нашей с вами жизни решалось подобным же образом.

— О чем вы сейчас, Константин Николаевич? — продолжал мучительно краснеть адъютант.

— Она жива и это главное, — шепнул и в самом деле непонятно чему радуясь Костя.

К слову, той самой московской красавицей и Екатериной Александровной оказалась мать Софии Бибиковой. Когда это выяснилось, Ахтарцев слегка воспрял, перестав совсем уж сомневаться в своей памяти.

Сама Софья Сергеевна была красива, как и мать в свое время, пускай уже и пребывала в осеннем возрасте. Вот только красота ее была слегка… неподвижной, застывшей что ли? Будто не совсем живой, как в скульптуре. Зато старшая дочь ее — тоже София, была воистину прелестна, будто оживший цветок. Двадцати лет, в легком белом платье и с тонкими музыкальными пальцами, серебристым смехом... прелесть, что за девица.