Книга Фрейлина. Выбор, страница 187 – Тамара Шатохина

— Плохо заканчивали, говорите… — акцентировал Ахтырцев.

— Опасно сейчас только промедление. Своим бездействием отец дал нам вырасти в ощущении безопасности — безусловно. Но это только потому, что мы — правящая семья, безопасны для воров всех мастей. Отчего же и не потерпеть нас? — усмехнулся Костя.

А дальше он сделал еще одну ошибку — навестил в Морском министерстве Меншикова.

По докладу адъютанта и разрешению вошел в кабинет… все еще министра. И это не просто бесило. Было уже просто смешно! Следовало завершать всю эту историю. Собственно, за этим он и был здесь.

— Чем обязан вашему визиту, господин контр-адмирал? — сухо поинтересовался Меншиков.

— Прошу вас ознакомиться с прожектом императорского указа. В случае, если вы и ваши подчиненные перестанете препятствовать расследованию, под его юрисдикцию попасть не успеете. Всего лишь — признание своей вины и возвращение украденной суммы, господин Меншиков. Всего лишь — длительная ссылка в собственное имение. В противном случае, когда все это затянется еще более…

— Это никогда не будет подписано государем, — вернул ему бумагу министр, бегло ознакомившись с содержимым.

— Я все сделаю… костьми лягу! Но он подпишетэто, — сгреб Костя лист со стола и, зыркнув на жандарма, застывшего в углу кабинета по стойке «смирно», немедленно удалился.

Яд подсыпали в кофе. Предназначался он Константину, но выпил его Ахтырцев. Или же травили обоих — вторая чашка осталась на столе нетронутой, но потом ее кто-то убрал и доподлинно узнать уже было нельзя.

Адъютант тогда спешно завтракал, а Косте было не до еды — он читал письмо, где отец сообщал, что в Петергофе сейчас Оленька. Писал, что она и Окулова только что прибыли из Вюртемберга с важными вестями и немедленно вызывал его к себе. Он и сам, безо всякого приказа помчался бы… так и сделал, но уже на выезде из Петербурга Ахтырцеву вдруг стало плохо.

В ближайшей больнице они почти сутки потом медленно умирали вдвоем — лейтенант Ахтырцев и Костя рядом с ним. Что-то пропадало и рушилось в нем, уходило безвозвратно, оставляя Великому князю только Великую ненависть. Вначале было еще неверие, когда он требовал сделать все, чтобы спасти… Потом ужас, сожаление, чувство вины — глубочайшее, когда хотелось рвать на себе волосы и орать дурниной, круша все вокруг. Но ненависть все же преобладала, давая силы и заставляя держаться — она придавала будущему смысл, благодаря ей он видел ближайшую перспективу. Знал уже, что сделает сразу после того…

А пока держал друга за руку, вытирал ему пот и убирал следы рвоты, не подпуская никого… Слишком поздно — сказали ему. Слишком силен яд, уже «полностью потребленный организмом». Рвоту вызывать не было смысла, она и так истязала собою несчастного. И самое страшное…

Самое страшное, что Ахтырцев продолжал пребывать в полном сознании, страдая от немыслимых болей и потихоньку… чернел. Он понимал, что с ним происходит и знал, что исход один. Сумел еще исповедаться и принял причастие, которое сразу и изверг из себя.

— Суть обряда свершилась, Господь с вами, — успокоил его священник, — он ждет вас, как невинного мученика.

— Я виноват… — рвался вставать юноша.

— Господь отпустил вам всякую вину, — кивал священник.

— Она жена мне, жена… — шептал Ахтырцев, корчась от боли.