Книга Горячий сын моей подруги, страница 16 – Рэй Харт

Я не ответила. Потому что, чёрт возьми, боялась, что это правда.

Он ушёл под утро. Когда небо за окном начало сереть, а петухи в соседней деревне — орать как резаные. Поцеловал меня в плечо — коротко, почти по-хозяйски — и бесшумно выскользнул за дверь.

Я лежала одна. Уставшая и счастливая. Бесстыдно влажная. И напуганная до чёртиков.

В комнате пахло сексом. На простынях — пятна. На моих бёдрах — синяки от его пальцев. А между ног — саднило так, что пришлось идти в душ на подгибающихся ногах.

Стоя под водой, я смотрела на себя в зеркало над раковиной. На эту женщину — тридцати восьми лет, разведённую, осторожную, которая клялась, что больше никогда не полезет в опасные отношения, которые её сломают.

— Ты вляпалась, Марина, по самые уши, — сказала я своему отражению.

Отражение удовлетворенно улыбалось.

Я не спала ни минуты.

После ледяного душа, который должен был привести меня в чувство — я перестелила постель. Спрятала простыни с пятнами в самый низ корзины для белья. Проветрила комнату так, что запах моря перебил всё остальное — запах секса, запах молодого мужчины.

В шесть утра я сидела на балкончике, закутавшись в кардиган, и смотрела, как розовеет небо над морем.

Моё тело болело. Но мне было приятно. Ноющие мышцы внутри бёдер, саднящая нежность между ног, синяки на талии — там, где он держал меня, когда входил сзади. Каждое движение напоминало о нём.

О Платоне.

Я не называла его так про себя. Я говорила «он». Потому что имя делало его слишком реальным. Слишком близким.

В зеркале ванной я разглядывала себя долго, безжалостно, при дневном свете. Синяки на шее — он целовал меня там, когда входил в первый раз. Следы пальцев на бёдрах — держал слишком сильно, но я не жаловалась. И глаза. Под ними — тени. Не скрыть тоналкой полностью. Я выглядела как женщина, которую хорошо... трахали, нет, не так. Как женщину, которую брали. Грубо. Страстно. С молодой жадностью.

Я улыбнулась своему отражению. Тридцать восемь — а веду себя как девчонка, которая украла конфету у родителей.

В восемь утра я спустилась вниз.

И сразу поняла, что сегодня всё будет иначе.

Лариса уже хлопотала на кухне — гремела сковородками, что-то напевала. Яннис сидел на террасе с чашкой кофе — спокойный и безмятежный, как всегда. А Платон...

Платон сидел за столом, уронив голову на сложенные руки. Полулежал, полуспал. Волосы торчали в разные стороны, на щеке — полоска от подушки. Футболка мятая — кажется, та же, что и вчера.

— Доброе утро, соня, — Лариса подошла к нему, чмокнула в макушку. — Ты почему такой уставший?

Я замерла у входа на кухню. Поставила ногу на пороге и не могла сделать следующий шаг.

Платон поднял голову. Посмотрел на мать. Потом — через её плечо — на меня.

— Плохо спал, — сказал он. Голос — хриплый, утренний, с той самой низкой нотой, которая всю ночь шептала мне в затылок. — Не спал, если честно. Жарко было.

Он смотрел на меня, когда говорил это.

Прямо в глаза. С лёгкой, едва заметной улыбкой. Улыбкой заговорщика. Той, которая говорит: «Это ты виновата. И ты это знаешь. И тебе это нравится».

Я залилась краской.

Не смущённо — нет. Я покраснела так, как краснеют, когда воспоминания накрывают внезапно, без защиты. Тело вспомнило раньше, чем мозг. То, как он целовал меня там, внизу. Как его язык входил в меня. Как он сказал «ты теперь моя». Как я стояла на четвереньках, а он брал меня сзади, зажимая мне рот ладонью.