Книга Нас не должно быть, страница 100 – Алина Цебро

Шум сковородки. Запах мяса. Его ладони, тёплые и тяжёлые, на моих ногах.

Мне нравится. Нравится сидеть здесь, нравится его затылок прямо передо мной, нравится этот большой палец, который движется как будто сам по себе, и нравится, что он крепко держит.

— Ты крепко придерживаешь.

Молчание.

Потом отвечает тихо, почти себе под нос:

— И так будет всегда.

Мурашки… и я кусаю щеку изнутри, чтобы не улыбаться слишком широко.

— Мясо, — говорит он наконец. — Смотри за мясом.

Смотрю за мясом.

Его большой палец всё ещё движется — туда, обратно…

Мясо, кстати, почти готово.

Но теперь я почти не думаю о мясе.

Кручу нашу совместную фотографию в руках, напоминая себе, что он однажды уже уходил. Что же мешает ему уйти сейчас? Но обиды нет. Злости — тоже. После сегодняшнего вечера, такого тёплого и почти невозможного, моя память даёт короткое замыкание, как у золотой рыбки, и всё просто растворяется — без следа, без боли, без слов.

Я убрала все фотографии из комнаты. Каждую, где был хоть краешек его лица, хоть намёк на него. Убрала с полок, со стен, с подоконника. Но убрать с глаз — не значит убрать из жизни. Альбом всё это время лежал под кроватью, притаившись в темноте, и вот теперь он у меня в руках, тяжёлый, как всё то, что я так и не сказала.

Вот мы маленькие — играем в полёты в космос, смеёмся до икоты, совершенно уверенные, что весь мир принадлежит нам. Вот я учу его танцевать, серьёзная не по годам, а он нарочно путает шаги, лишь бы подольше не отпускать мою руку. А вот он пытается стянуть меня с дерева, пока я, наивная спасительница, карабкаюсь всё выше за чужой кошкой. Оба тогда искалечились и поцарапались знатно — зато смеялись так, что живот болел, и были счастливы той простой, бесхитростной радостью, которую потом так трудно найти снова.

На всех фотографиях, начиная примерно с тринадцати лет, Люк смотрит на меня так, словно я единственная звезда в его небе. Я не замечала этого раньше — не умела читать такие взгляды, не знала, что они вообще бывают. Но теперь, повзрослев, вижу совершенно отчётливо: он влюблялся в меня тогда, медленно и неотвратимо, как рассвет. А я была ещё той девочкой, которая зажмуривалась и закрывала глаза ладошкой, когда в кино двое людей тянулись друг к другу губами.

Сейчас я выросла и, наверное, готова это признать. Я тоже влюблялась — но не так. Я не знала тогда, как это называется, но чувствовала: что-то живое, тёплое, почти невыносимое. Что-то достаточно настоящее, чтобы его потеря разломила меня пополам. Когда он ушёл, я потеряла не просто друга, не просто брата, не просто самого важного человека в своей жизни. Я потеряла себя. Ту девочку, которая умела смеяться без причины и верить без доказательств.

Сейчас я потихоньку её нахожу.

Люк сегодня ни на чём не настаивал. Мы ели, смотрели фильм и в какой-то момент он замечает то, чего не замечаю я сама: моя коленка стёрта в кровь после танцев. Он просто встал, принёс аптечку и сел рядом. Молча. Его руки двигались аккуратно, почти бережно, будто он боялся причинить лишнюю боль.

Я позволяю ему прикоснуться к себе.

Один день. Двое мужчин.

И я не чувствую себя неправильной.

Откладываю фотографию в сторону, раздражённо выдыхая сквозь зубы. Раньше их было трое. Теперь двое. Ради собственного рассудка стоило бы оставить одного, а то и вовсе никого — потому что происходящее давно перестало укладываться в какие-либо рамки здравого смысла.