Книга Воронье гнездо, страница 27 – Марика Макей

— Не ругайся! Я люблю тебя, – с полным ртом сказал я, понимая, что выбрал беспроигрышную тактику. Не составило труда предугадать бабушкину реакцию. Она тут же растаяла и словно помолодела на несколько лет. – Ну так я пойду?

— Слав? – Бабушка подождала, пока я помычу в ответ. – Ты же хороший внук?

— Само собой.

— Тогда полей огороды. – Бабушка села в кресло и широко улыбнулась.

— Думаю, – ответив ухмылкой на ее улыбку, проговорил я, – огороды – теперь моя забота?

— Ну вот! У меня отличный внук! А главное, сообразительный.

Напряженности словно и не бывало. Мы ехидно посмотрели друг на друга и засмеялись в голос. Моя бабушка будто жила в двух временных отрезках одновременно, она говорила странно, по-старчески и в то же время понимала мое чувство юмора да и сама шутила неплохо. Видимо, старики все же не такие уж и плохие, как думает почти все молодое поколение. Нужно только уметь заглядывать глубже…

Я отмахнулся от философских мыслей, встал и потянулся. Растительность на грядках ждала своего героя и спасительной влаги.

* * *

После часовой поливки сада перед домом я поплелся на огород, который располагался за домом. Рассады было очень много, и каждый кустик пил долго и жадно, потому что на улице стояла невыносимая июньская жара.

Я снял футболку и уже по привычке завязал ее у себя на голове, словно бандану. Хотелось пить и спать, устроившись где-нибудь в тени, но я взял с себя обещание, что сначала закончу работу.

Солнце стояло в зените и пекло оголенную спину, загар мне был обеспечен. Бабушка протестовала против поливки в это время суток, потому что в деревне было принято поливать ближе к вечеру, но страх перед сумерками заставлял отстаивать свою точку зрения. Во время тяжелой работы обильное потоотделение в порядке нормы, так что я намеревался помыться после поливки грядок. Но в баню меня теперь и поганой метлой не загонишь, как сказала бы бабушка, так что летний душ, сооруженный во дворе, был прекрасным вариантом. Правда, вода в душе нагревалась только от солнца, так что и мыться в нем нужно было днем.

Я смахнул капли пота со лба, поставил лейку на землю и облокотился на невысокий забор, переводя дух. За бабушкиным домом раскинулся заброшенный пустырь. Судя по старому, заросшему крапивой и полынью фундаменту, раньше там стоял дом, но теперь это место было бесхозным.

За пустырем начинался стланик ивняка, уходящий в сторону от деревни. Из него, словно великаны, поднимались редкие тополя, на которых, будто шапки, красовались вороньи гнезда. Птицы сидели на ветках плотно, точно ягоды облепихи, время от времени издавая гортанное «кар-р».

Я собрался продолжить работу, но взгляд зацепился за светлую макушку, мелькнувшую в зарослях крапивы и другого сорняка. Ребенок перебежками перемещался в высокой траве, иногда выбегая на голые участки, а потом вдруг будто испарился, пропав из виду. Я навострил уши, вглядываясь и ожидая, когда снова появится белобрысая голова.

Внезапно протяжный детский визг разорвал тишину. Птицы взмыли в небо и нервно загорланили, перекрикивая друг друга. Я вздрогнул всем телом, почувствовав, как внутренности сжимаются в тугой узел.

— Пожалуйста, – промямлил я, оглядываясь по сторонам в надежде, что кто-то другой поспеет на помощь ребенку. – Твою ж мать!