Книга Блошиный рынок, страница 26 – Татьяна Мастрюкова

Там у них летом праздник был, все гуляли. И Смирниха местному мужику Гавриле все:— Ой, девушка! Ой, девушка!

А он по случаю праздника поддал, немного затуманился и стал возмущаться:

— Какая я тебе девушка, старая ты слепондя?

А Смирниха всех по-правильному называет, а его как заведенная:

— Ой, девушка.

А Гаврила — мужик простой, немного бугай даже. Да еще все кругом смеяться начали. Ну и взбеленился он, размахнутся и двинул бабку прямо кулаком по лицу, наотмашь. Она сразу брыкнулась, кровища хлестанула, все закричали.

А тут, как нарочно, начальство на праздничное мероприятие приехало, и прям у них на глазах здоровый мужик бабку чуть не угробил. Начальство только что ветеранов поздравляло, пенсионерам продуктовые наборы дарило. А тут такое. И сразу скрутили Гаврилу и на пятнадцать суток в кутузку, а потом еще неделю добавили за «сопротивление властям». И премий всех лишили. Нечего бабок по праздникам бить, тоже, сообразил! Будто не знал еще, кого лупит.

Это ему не теща, с которой Гаврила дрался на равных и, может, даже иногда уступал ей, но не поддаваясь, а в честной борьбе. Но она и сама первая начинала, и удовольствие получала от боев с зятьком. Они в одной весовой категории были.

А Смирниха, когда очухалась, только счастлива была — Гаврила ей последние зубы повыбивал и нос набок свернул, кровило долго. Но особенно ее зубы радовали. В ладони.

Ей начальство тут же пообещало новую челюсть сделать, но она как-то замылила тему. Теперь-то колдовать Смирниха совсем не могла, и не по собственной воле. Но, конечно, по своей колдовкинской мерзкой сущности, подгадила Гавриле крупно. Вместо спасибо, так сказать. Испортила ему всю репутацию.

Так что эти колдовки отлично знают грань, которую преступать нельзя. А кого они выберут для осуществления своих целей, тому только посочувствовать можно.

Вот и Секлетинья тоже, орет, а бережется. И тут чего- то стала сгибаться, нехорошо крутиться. А ведь ее тракторист ни разу не ударил, даже не шлепнул.

У мальчонки одного, Петьки, палка была, по дороге подобрал. И в луже уже бултыхал ею, и по забору стучал, а теперь стоял, раскрыв рот, слушал и глазел, а на палку опирался, как на посох. Такой здоровенный осиновый дрын. Петька навалился на палку всем весом, она в дорожную пыль одним концом ушла. А тень, длинная ведьмина тень, накрывала мальчонку с головой, и так вышло, что он палкой своей упирался тени прямо в пуп.

И в азарте болельщика, когда тракторист размахнулся, Петька палку свою, самым острием, в землю как воткнет, прямо в Секлетиньину тень. И опять всем телом навалился, на палку-то.

Секлетинья заверещала не своим голосом, наземь рухнула, за живот держится и вокруг своей оси завертелась. И сказать-то ничего не может, воздуху не хватает, только: «Ы-ы-ы!» Все аж опешили — что за припадок такой?

Тракторист посмотрел, плюнул, рукой махнул и ушел к трактору, который, к слову, сразу заработал, каки положено исправной технике. А Секлетинья глазами искала-искала, кто ее сглазил, да на Петьку и простонала- прохрипела будто из последних сил:

— Ты!..

Мальчонка испугался, палку зашвырнул и бросился прочь.

Секлетинью вроде отпустило, да поздно: во весь живот багровый синячище расплылся, будто ей мельничный жернов на брюхо скинули. Это уже потом разглядели, когда Секлетиньина родня ее с дороги до дома доволокла.