Книга Блошиный рынок, страница 35 – Татьяна Мастрюкова

— Вот, Груня просила передать, ты ей давала вроде. — И карточку с Есениным протягивает, а сама в глаза не смотрит, как-то ускользает взглядом.

Мама не стала говорить, что не только ничего не давала, но и не надеялась получить обратно украденное. Просто вставила фотографию обратно в рамку.

— Кавалер твой? — все так же как бы в сторону, вскользь спросила Грунина мать.

— Нет, что вы, тетя Марья, это поэт такой, Есенин.

— А Груня говорила, жених, с армии пришел на побывку.

— Ну что вы! Какой там жених, она пошутила так! Шутили мы. — И мама зачем-то сочла необходимым добавить, наверное, чтобы развеять недоверчивую гримасу на лице тети Марьи: — Мы его стихи в школе проходили. Он уж умер давно.

Грунина мать заметно напряглась и побледнела, переспросила:

— Умер, стало быть, уже?

— Да, давно... Повесился.

Мама потом говорила, что не знает, зачем добавила про самоубийство.

Груниной матери так поплохело, что она даже на пол сползла, ноги не держали. Но кружку с водой из маминых рук принимать не стала и встала самостоятельно, только бормотала яростно и одновременно плаксиво: «Что же ты наделала! Что же ты наделала!» И непонятно было, к кому обращалась: к моей маме, себе или к своей дочке.

Груню к какой-то бабке возили, в дальнее село, да без толку все. Для излечения же обязательно Грунино согласие нужно было, чтобы она сама прогнала дьявольского гостя. А она никак поверить не могла, правду принять. На словах обещала, а как до дела доходило — обо всем на свете забывала. Жених-то только ей принадлежит, красавец, и никто ему не нужен, кроме Груни.

— Будешь только моей, больше ничьей. Будешь? Не верь никому, только мне. Веришь? — спрашивал, и Груня с готовностью закрывала глаза на правду, страшную правду, и верила, и обещала быть только с ним.

Врачи сказали: умерла от нервного истощения. Но все знали, в чем дело. Грунина мать боялась, что это из-за беременности, только не было у Груни ничего — вскрытие показало. Но понятно, почему такие опасения возникли.

Бабы судачили, что в окошко к Груне каждую ночь какой-то огонек залетал, как молния шаровая, как свечка, как веретенце, а кто-то вообще утверждал, что как небольшое полотенце, и у трубы по крыше искрами рассыпался. Известное дело, огненный змей, змей-любак.

Груня-то в бане приворот сделала на фотографию, с зеркалами, думала — жених, а позвала мертвеца-самоубийцу, летуна-волокиту.

Вот и призвала. Долго от родни скрывала, натешиться никак не могла, нарадоваться. Еще бы, такой красавчик по первому зову пришел. В рубашке белой, сапогами, как копытами, стучит. Стишки романтические декламировал, подарки дарил, конфеты шоколадные, уговаривал сразу есть, не делиться ни с кем. И ничего, что всегда после них дурно бывало, рвало желчью и какой-то слизью.

А уж какой ласковый! Груня поверила, отдалась. И стыдно, и сладко, и не сказать никому. Только это был не парень настоящий, да уж, конечно, и не поэт Есенин. Начни звать того, кто никак прийти не может, — сразу нечистик откликнется, змей-любак, с готовностью навещать будет, всегда с дарами, с ласковыми словами. Слова — ложь, подарки — камни и лошадиный навоз, но омороченный человек видит лишь то, чего желает всем сердцем. Душу отдает... И так этот морок становится ему необходим, что не замечает, как ночной гость высасывает из него жизнь по капле, пока не иссушит досуха, как губку.