Книга Блошиный рынок, страница 38 – Татьяна Мастрюкова

Это все я вспомнил в одно из заурядных посещений блошиного рынка.

На покрытом целлофановой пленкой столике лежали столовые приборы, будто бы вынесенные из дома Алексея Ивановича. Такое у меня создалось впечатление. Но именно благодаря этому невольному сравнению я задержался возле столика, разглядывая товар.

На вилке написано: «Дети — цветы жизни» — и цветочки там и сям. Маленькая, облупленная, никелированная, трезубая. Такие делали в конце сороковых из нержавейки, целые наборы: вилка, ложка, нож. Детский набор.

Сейчас использовать ее по назначению, тем более дать ребенку — побрезгуешь. Уж больно неказисто выглядит и небезопасно. А вот использовать как холодное оружие — милости просим. Как мы в детстве говорили: «Не бойся ножа, бойся вилки: один удар — четыре дырки!» Ну или, как в этом случае, три дырки.

Да и вообще вилка много от чего спасти может. Наверняка у всех есть серебряная ложечка на первый зубок, которую дарят на благополучие, здоровье и крепкие последующие зубы. Редко кто использует эту ложку по назначению, обычно она хранится в каком-нибудь ящике вместе с парадной посудой, иногда даже в шкатулке с драгоценностями. Только не у того, кому на зубок дарили, а у его матери или бабушки.

А вот один мой знакомый не у мамы, а у себя хранит такую вилку, маленькую, тоже в младенчестве подарили. Только не для зубов.

Вилка

Если я сейчас опрокину на себя раскаленный самовар, вот так вот, безо всякой на то причины, все ведь заволнуются за меня, подумают: случайность. Забегают, засуетятся. Ну ладно, не сейчас опрокину, а потом. Сейчас-то рядом никого нет, кто бы увидел и успел спасти. Сумасшедшие тоже ничего не делают без причины, просто причина у них ненормальная, так ведь? Например, почему бы не опрокинуть на себя самовар со свежим кипятком, тяжелый, такой раскаленный, что до круглого бока дотронуться больно?

Почему-то дотронуться и обжечь палец я не хочу. И желание окатить себя кипятком тоже куда-то улетучивается.

Но осталось неприятное ощущение, что такие странные мысли приходят мне в голову (нарочно полоснуть себя по пальцу, когда отрезаю краюшку хлеба; пнуть что есть силы ботинком прибежавшего приласкаться кота) не сами собой. Как будто над ухом кто-то спрашивает: «Сможешь? А что будет, если сделаешь? Ты ведь можешь сделать, чего тебе стоит?»

Не подменыш ли я, раз такие мысли?

Зачем я вру сам себе? Ведь спрашивает конкретный гугнивый голос.

Всем известно, что Паха Петюнин — подменыш.

Родился обычным — все видели. И повитуха видела, Домна Андреевна, по-простому — тетя Домна.

— Крещенушки! — так нас называла, а мы, пионеры, зубоскалили.

Если среди нас кто и был крещеным, так точно ни в жизнь не признался бы.

Поговаривали, что повитухи могут роды принимать и у нечистой силы. Но тетя Домна точно не стала бы этого делать. Хорошая была Домна Андреевна. Фельдшер даже потом маме сказала, что очень красивые пупки получаются у новорожденных, которых тетя Домна материнским волосом перевязывала. Говорила тетя Домна Пахиной матери, Петюнихе:

— Береги младенца, глаз не спускай. Сорок дней срок!

А Петюниха новорожденного сына где попало бросала. То в бане одного оставит, в дом за чем-нибудь побежит. То на огороде прямо на землю положит и пойдет на грядках копаться. Помочь-то некому. Ее муженек Петька по прозвищу Лохматый всегда хорошо за воротник закладывал, а после рождения ребенка вообще вразнос пошел. Сначала праздновал, что сын у него. Потом горе заливал, что сына подменили. Так и допился — в бане сгинул, в той самой.