Книга Блошиный рынок, страница 39 – Татьяна Мастрюкова

Баня-то у них по-черному была построена. Печь самая примитивная из камней сложена. А чтобы не горела стена, между такой печью и стеной сантиметров двадцать-тридцать оставлено. Вот Петьку там и нашли: одни ноги из этой щели торчат. Как пролез только в такую тесноту? Аж голова сплющилась.

Тетя Домна говорила Петюнихе:

— Не ругайся, голубушка, до беды доведешь.

Да той что! Она и тогда в бане чертыхалась, а может, и кляла всех на чем свет стоит. Всегда невоздержанная на язык баба была. А сейчас и подавно, жалеть-то некого, кроме себя самой.

Теперь Паха такой. Орет, язык толстый еле ворочается, слюни бегут. Глаза —хитрые щелочки. Зубы гнилые — все сахар посасывает, полные карманы рафинада всегда таскает. Запустит пятерню в карман, шарит, шарит, почесывает ногу через штанину, а потом вытаскивает кулак с сахаром — и в пасть, и чавкает. А злющий! Когда молоко у матери сосал, так до крови ее кусал, ничего не помогало. А теперь бьет животных. Острой палкой козу в вымя тыкал. Котят топил, птенцам голову сворачивал. Вот на майские праздничный концерт по радио передают, и обычно радиоприемник в магазине на раскрытое окно ставят, чтобы транслировал передачи на всю деревню.

«Дети — цветы жизни!» — вещает приемник. Малышня бегает, хохочет.

Паха придет, сядет на траву, корзинку на расставленные колени пристроит и вслепую шарит, ищет цветы вокруг себя, а сам на детей смотрит. Нашарит цветок, сорвет и гугниво заводит:

— Анютке головку оторву, в корзиночку сложу. — Облизнется и за следующий цветок примется: — Ване головку оторву, в корзиночку сложу.

И уже не веселится Анютка, не носится как угорелый Ваня. Собьются в стайку поближе друг к другу, круглыми глазами следят, как Паха им головки отрывает и в корзинку свою складывает.

Петюниха злится, когда ей жалуются:

— Ничего он им не делает, всего лишь играет!

Чужих детей она тоже ненавидит, но не как Паха, а тихонько, исподтишка. Не улыбнется никогда, не похвалит. Выгораживает своего подменыша.

Если бы он кому из детей голову все же оторвал, наверняка Петюниха сказала бы:

— Сами виноваты!

Где-то настоящий сын, настоящий Паха ходит. Живет ни там ни сям, людей боится. Может, и к дому родному подходил посмотреть на Петюниху, а там вместо него подменыш — увидел да и прогнал. Подменыши больше пятнадцати лет не живут, терпеть их, к счастью, не сильно долго приходится. Да и покраденные дети не живучи. Нечистый сжирает с досады труп украденного ребенка, а вот крещеного не ест. Покрестить настоящего Паху не успели, значит, не найти теперь.

А этого, подменного, Петюниха нарочно крестить не стала. И не потому, что атеистка неверующая. Говорила всем, мол, боится, что при таком раскладе настоящего Паху никогда не вернут.

А так придет ее сыночек, который сейчас у нечистой силы мается-страдает, между тем и этим светом мотается, а Петюниха на него крестик накинет, и сразу все хорошо будет.

Знающие люди говорят: надо подменыша бросить через порог наотмашь, бить розгами, и пусть себе визжит от боли, ты знай бей до крови. Или кто посторонний пусть топором рубанет — сразу вернется настоящий младенец, а этот, чурбан, в печке окажется, где ему и место. Это же не настоящий ребенок, а заколдованная головня или вообще старый, лысый веник-голик.