Книга Блошиный рынок, страница 41 – Татьяна Мастрюкова

Марина так и застыла, испугалась очень. А как сделал подменыш шаг, метнулась Марина между Пахой и кроваткой, руки раскинула, как птица крылья:

— Не пущу!

А Паха не боится, медленно, тяжело вперед движется. Что ему эта пигалица Марина!

Она в панике оглянулась. И оружия-то у Марины никакого нет, и силенки слабоваты. А вот выхватил взгляд на столике вилку, с ужина осталась. Схватила, вперед выставила, как нож.

— Ви-и-илочка! — со злостью прошипел Паха, в карман руку засунул и горсть сахара с размаху на пол швырнул. Потом попятился, и нету его.

Марина ребенка на руки схватила, он проснулся, захныкал. А Марина уже свет везде зажгла. Саму трясет. Вилку продолжает держать.

А на полу, где Паха будто бы сахар сыпал, грязный песок валяется, как с коровьих копыт.

Петюниха не поверила. Заявила, что Марине молоко в голову ударило, вот и наговаривает на Паху. А Маринин муж, Андрей, сразу сказал: еще раз сунется Паха хотя бы к их калитке, он, Андрей, не побоится наказания — свернет Пахе шею.

А потом Петюниха с Пахой в лес пошли, вроде как за дровами, а вернулась одна Петюниха. Сказала: убежал от нее Паха, не докричалась, не догнала. Собрались мужики, искали-искали, но подменыш как в воду канул.

Так и пропал Паха, аккурат двенадцать ему исполнилось. Выглядел-то на все шестнадцать, так что в деревне и забыли, что он еще ребенок.

Петюниха же как повеселела, даже ни разу на людях не всплакнула для видимости хотя бы. Может, надеялась, что теперь вернется настоящий ее сын взамен подменного. Но никто с тех пор Паху не видел, ни живого, ни мертвого, ни привычного подменыша, ни обычного человека.

Никто, кроме меня.

Где-то с неделю после пропажи Пахи стала меня мучить бессонница. В определенный час ночью я просыпался и никак не мог уснуть, вертелся вьюном на кровати. А потом бросал взгляд в окно, в первый раз — случайно, в остальные — против собственной воли, уже зная, что увижу.

Там, снаружи, стоял при тусклом свете луны Паха. Когда было совсем темно, то я только по знакомым очертаниям догадывался, кто — или что? — безотрывно пялится в мое окно.

Уж не представляю, как он догадывался, что я его заметил. Но всегда сразу поднимал руку и приглашающе махал мне. В первый раз я безотчетно поднялся, собираясь выйти наружу, к Пахе. Одной рукой оперся на подушку, второй стягивал со стула штаны, даже не раздумывая, куда это я попрусь ночью с пропавшим подменышем, который меня всю жизнь ненавидел и пугал. Как омороченный в тот момент был.

И надо же такому случиться, что подушка, на которую я ладонью оперся, как-то съехала, и лежащая иод ней вилка всеми зубьями, чуть ли не до крови, впилась мне в руку. Я невольно вскрикнул, дернулся и только тут сообразил, что творю.

С тех пор, как только Паха манил меня, я нашаривал под подушкой вилку и показывал ему в окно. Уж каким образом он мог разглядеть эту вилку. Наверное, так же как и меня, — в глубине комнаты, сквозь темное окно.

Тогда Паха переставал махать, но долго стоял, чуть покачиваясь в своей обычной манере. Ни дрянная погода, ни мороз были ему не страшны. Уходил с первыми петухами. Я не рассказывал никому про эти визиты — был негласный уговор больше Паху не упоминать. Но точно знаю, что с наступлением сумерек все дети сидели по домам.