Книга Блошиный рынок, страница 69 – Татьяна Мастрюкова

Поэтому я был спокоен, когда мы однажды уехали очень далеко, в другой город, на поезде. Я был полностью уверен, что родители в курсе дела.

Когда вернулись, дед довел меня, вопреки устоявшейся традиции, не до квартиры, а до угла моего дома и сказал, что торопится. Сам же я дойду?

Смешно! Конечно, дойду!

А дома я обнаружил, что меня мать с отцом в розыск уже объявили. На столе фотокарточка моя лежала, в школе фотографировали. Мне совершенно не нравилась, выглядел на ней как тупица. И рядом — листок, вырванный из тетрадки в клеточку, где маминым почерком записаны были мои приметы: как выгляжу, во что одет.

Это абсолютно невинное развлекательное путешествие на блошиный рынок очень больно ударило по родителям. Особенно по отцу. Мама могла скандалить, рыдать, даже истерить. Но отец оказался в полной растерянности: как реагировать? Что он, как родитель, сделал не так?

Ведь мама начала обвинять именно его в моем «побеге», потому что за собой никаких ошибок в общении и воспитании не смогла найти. Или не искала. Я же только и мог, что повторять:

— Я не сбегал! Я с дедом Власием ездил!

— С каким еще Власием?! — кричала мама.

— Ну какой у нас еще может быть дед Власий, мам! С папиным отцом, с дедушкой!

Мать плакала:

— За что ты так с нами? Кого ты покрываешь, сыночка? Дед твой уж три года, как умер. Папа ездил хоронить. Не говорили тебе, не хотели расстраивать. Но ты же не маленький, догадаться мог бы!

Я смутно припомнил, как мама украдкой плакала, а очень угрюмый папа в командировку уехал. Действительно, мог бы догадаться: раз родители не ссорятся, значит, причина такого поведения только одна — кто-то умер.

Тщетно я доказывал отцу, что не собирался никому делать больно, никого таким образом наказать и совершенно не хотел никаких конфликтов. Упоминание о деде Власии дезориентировало папу.

Был громкий скандал с выяснением в милиции личности уведшего меня «незнакомого мужчины» и угрозой поставить меня на учет как бегунка. Были походы к психологам и невропатологам, где я упорно отрицал дромоманию и доказывал, что никогда сам никуда не сбегал и думать об этом не думал, а ходил исключительно в сопровождении деда Власия, именно его, моего собственного дедушки, а вовсе никакого не похитителя и незнакомца. Я жаждал доказать родителям, врачам и милиционерам, что не вру.

Про Алексея Ивановича, у которого мы останавливались, решил вообще не рассказывать, пока не разрешится ситуация с дедом. Что-то мне подсказывало, что дедов знакомец — не тот свидетель, который мне нужен.

А дед, как назло, приходить перестал, даже если родителей не было дома. Это было с его стороны особенно странно и нечестно, даже подло. Обида и злость — вот что я испытывал в тот момент. Внезапно я осознал, что понятия не имею, как связаться с дедом Власием. Он всегда приходил сам, я его специально не ждал. Все выходило само собой.

Родители продолжали утверждать, что дед Власий умер, в деревне телефона у него отродясь не было. Но он явно обретался где-то в нашем городе, и живой. Я же с ним общался! Он же общался с другими людьми!

У меня теплилась надежда, что родители ошибаются. Что папа каким-то образом — бывают ведь такие случаи — похоронил вместо деда Власия другого человека, только похожего на него. Произошла ошибка, путаница, а дед на самом деле жив-здоров. Вероятно, бродяжничает. Это, кстати, отлично объясняло, почему он никогда не приглашал меня к себе домой, где бы он ни находился. Почему ходил всегда в одной и той же одежде. Может быть, жил в таких же условиях, что и Алексей Иванович.