Книга Блошиный рынок, страница 71 – Татьяна Мастрюкова

А потом я вошел в тот возраст, когда меньше всего хотелось участвовать в семейных мероприятиях, где за тебя все решают родители, а семейные вылазки казались верхом скуки и бесполезного времяпрепровождения.

Мама, кстати, восприняла этот период очень болезненно, боялась, что я однажды уйду от них и порву все связи. Наверное, считала, что я пойду по папиным стопам. Но она боялась напрасно. Я, конечно, ушел, но связей не рвал. И ушел не из чувства протеста, просто так было удобнее в житейском плане. Мама все равно, разумеется, упрекала меня, но без надрыва.

Так вот, мы с папой съездили в его родную деревню. Ничем не примечательная, среднестатистическая, постепенно теряющая жителей, как множество других населенных пунктов, где у молодежи нет никаких перспектив и где остаются доживать в основном одни старики, которым некуда и не к кому уезжать.

Папина малая родина не произвела на меня никакого впечатления. Возможно, из-за завышенных ожиданий. Да и папиной родни, по крайней мере близкой, в деревне практически не осталось. Так он сказал, а я не стал настаивать на знакомстве, и навещать мы никого не стали. Хотя, наверное, могли бы. Мамину-то родню мы не избегали, хотя и не особо общались. Впрочем, родня с ее стороны тоже разъехалась из деревни в разные города, так что связь осталась только через почту и телефон.

Папа показал мне отчий дом, заброшенный, с частично снятой крышей. Здесь и жил дед Власий, пока не переселился на деревенское кладбище. Вопреки утверждению деда, дом хотя и стоял, но отнюдь не целехонек. Не помогла строительная жертва, не удержала голова. Ушла вместе с жильцами неизвестно куда.

Папа даже заходить за калитку не стал и задерживаться особенно не хотел. Он не познакомил меня ни с кем из местных и ограничивался только короткими кивками в ответ на приветствия. Мне кажется, его некоторые и не узнавали. Или, может, тоже не жаждали общаться.

Видно было, что папе не хочется здесь находиться. Но надо.

— Иногда приходится переступить через свою цивилизованность и образование и следовать правилам, даже если они считаются глупыми суевериями, — сказал папа.

Попросил у меня прощения, что не послушался местных стариков, не провел обряд против нечистой силы. Похоронил отца не вверх спиной. Не вбил осиновый кол в спину покойника. Не вшил в пятки трупа железную стружку и не подрезал подколенные жилы, как участливо советовала одна благочестивая старушка.

Какие бы ни были у них с дедом Власием взаимоотношения при жизни, как бы они ни ругались и ни ссорились, подобное казалось моему папе кощунством и неуважением не только к отцу, но и к самому себе. И я его понимаю.

И Псалтирь он не стал на могиле три ночи подряд читать. Это показалось папе совсем уж глупой затеей — ночью на кладбище сидеть. Ему хотелось поскорее все эти неприятные хлопоты закончить. Так что, как только похоронили деда Власия, папа дал деревенским денег, чтобы помянули, и в тот же день уехал домой.

Моя гипотеза, что дед Власий бомжует, а вместо него похоронили кого-то другого, что произошла ошибка, что мой папа обознался и проводил в последний путь какого-то незнакомца вместо своего отца, трещала по швам. Не могло столько людей, тем более соседей, сто лет бок о бок с дедом проживших, разом ошибиться. Они хоронили именно деда Власия, и никого другого.