Книга Вьюрки, страница 128 – Дарья Бобылева

На звон разбитого оконного стекла и грохот прибежал Петухов – и сначала обмер, увидев шипастого многолапого монстра, уже воткнувшего в свою наволочную голову с десяток подвесок на манер короны и теперь пытающегося выдрать люстру из потолка целиком. Сначала обмер, а потом схватил кочергу и бросился защищать от чертовой твари свою люстру, свой дом, свою Клавдию. Тогда-то Никита, увидевший все это с улицы, и заорал, сам не зная, к кому обращается – к Петухову или к пугалу:

— Не трожь его!

Когда на участок явились остальные дачники, все уже закончилось. Везде были стекла, алые брызги и обломки злополучной люстры. Под окном, в хризантемах, лежал мертвый изломанный Петухов. Клавдия Ильинична сидела на крыльце, держась за левый бок и глядя вокруг с каким-то абсолютно бессмысленным, первобытным недоумением. Увидев людей, она подалась вперед, будто хотела что-то сказать, но так и осталась сидеть с приоткрытым ртом.

А посреди всего этого продолжал мерно махать топором Никита в залитой кровью футболке. Останки пугала, которое он изрубил уже практически в щепки, тоже никак не могли успокоиться, они шевелились по-паучьи и вздрагивали. Вьюрковцы не сразу их заметили, и поначалу им представилась ужасающе ясная картина: Никита Павлов в приступе белой горячки зарубил этим самым топором несчастного Петухова.

Тут Катя, которую держали под локти Андрей и Яков Семенович, вдруг рванулась к Никите с криком:

— Хотел выяснить?! Выяснил?!

— Главное – сохранять спокойствие… – Клавдия Ильинична тоже вышла из оцепенения, приосанилась, откашлялась. – Главное… чтобы никакой паники… надо сохранять…

И она заплакала, по-бабьи охая и подвывая.

— Павлов, отдай топор, – ровным дружелюбным голосом, каким обычно говорят с сумасшедшими, попросил Андрей.

Никита внимательно осмотрел все, что осталось от пугала, и бросил топор в траву.

— Да подавись.

Сзади уже подкрадывался Пашка, припадая на покалеченную зверем ногу и жестами показывая остальным, как удобнее будет Никиту обезвредить. Никита его видел, но в данный момент ему было плевать. Шуршали в траве агонизирующие останки пугала, всхлипывала Клавдия Ильинична, а Катя продолжала шептать одними губами:

— Убили, убили, убили…

Знакомы они были с детского сада, изучили друг друга до последней складочки и даже обычные свои имена синхронно исковеркали в приступе подросткового неприятия – стали Дэнчиком и Стасей. Оба никак не могли понять – хотя, конечно, вслух такое не обсуждали, – чем же считать их удобное взаимодополнение, дружбой или уже, что называется, отношениями. Спали они друг с другом скорее просто в силу разнополости. Стасе в этих самых отношениях не хватало глубины, страсти, о которых она столько слышала и читала, а Дэнчику в ней самой не хватало шика, ослепительности, чтобы раз – и сбило с ног, и «смотрите все, это моя девушка». Но вместе было так привычно, и уютно, и взаимовыгодно, что Стася уже была согласна и замуж когда-нибудь за Дэнчика выйти, если настоящей любви так и не подвернется.

Началось все с того, что Дэнчик нашел у бабушки на антресолях советскую туристическую палатку и загорелся идеей протестировать ее на природе. Поскольку ночи стояли жаркие, а палатка оказалась довольно тесной, в спутники идеально подходила Стася – если, конечно, не поднимет писк, что там комары, змеи и вообще страшно. Стася, естественно, была совсем-совсем не похожа на обычных девчонок: она ничего не боялась, отлично плавала и вообще была приспособлена к реальной жизни – и так рьяно доказывала это Дэнчику, что сама не поняла, как очутилась в загородном автобусе с ним, палаткой, двумя рюкзаками и связкой каких-то палок. Дэнчик с азартом рассказывал о реке Сушке, по которой ходил в детстве с родителями на байдарке, и обещал сказочные красоты.