Книга Сказки печали и радости, страница 80 – Яна Лехчина, Ксения Власова, Екатерина Звонцова, и др.

— Что огонь, что мысли дурные… Ну, теперь пробуй сама.

Марья сжала кулак, растерянно глянула на Кощея.

— Вот так, сразу?..

— А ты как думала? – усмехнулся он. – Хочешь огненный цветок – делай. Одними словами никогда не выучишься.

…Ничего поначалу у Марьи не выходило: только мелкие всполохи, искорки, жившие миг, не дольше. Марья шипела, обжигала ладони, напевала сердито:

Тут и там по дворцу кружил пепел, но цветка все не выходило, а вскоре и пепел исчез. К листобою Кощей решил уж, что бросила Марья ученье, пока не отправился как-то раз на суборь: проведать, не распоясались ли вовсе сестры-лихорадки. Но вместо Тресеи, Ломеи да Каркуши увидал одну Марью: сидела у высоких корней, распускала в воде крохотные цветы. Дивные, жаркие, такие, что и в воде не гасли.

Кощей подошел неслышно, опустился в осенние травы. Подумалось: скоро уж год, как нашел однажды в лесу Марью.

— Маленькие совсем, – досадливо проворчала Марья, не отрывая взгляда от красных цветков. – Никак не выходит настоящий.

— Чем же тебе эти не настоящие? – спросил Кощей. – Ты не бойся их. Они твою тревогу чувствуют, вот и не распускаются. Разожмись…

Осторожно расправил Марьины плечи, мягко разжал ладонь – палец за пальцем. Лепестки под водой заблестели, налились светом.

— А теперь дай им силы, дай разрастись.

Марья хмурилась. Ветер нес смолистый дух, гнал тучи, трепал широкие рукава. Цветы полыхнули ярче, но расти никак не росли. Кощей обхватил Марьину ладонь – нежная, холодная, жилки по запястью, словно обруч^[25] о́бережный. Надо и вправду такой сплести, да пусть носит.

Клонился к стволам закат; дрожал медный завиток в ложбинке на шее. Пахло от Марьи молоком и хво́ей. Золотые листья качались на воде монетами, и черные облетающие березы уходили корнями в сырую землю. Звенел в рябине свиристель, спускался сумрак…

Обожгло ладонь, Кощей вздрогнул, а Марья засмеялась негромко: сиял в ее руках огненный цветок, стрелял искрами в багряное небо.

* * *

А пришел грудень – и густая сырая тьма опускалась на лес, на Кощеев дворец, на грады и села. Звезды спрятались, одна Гусиная дорога^[26] сверкала в разрывах туч – да и ее скрыло ревущим дождем и ветками, хлещущими по окнам и небесам. Марья бродила по горницам, по мраморным палатам, то и дело поглядывала на двор, поджидая. Никогда Кощей не уходил надолго, ни разу не оставлял ее одну в ненастные ночи.

Подтопила печь, поставила тесто. На стол накрыла: пирог с ряпушкой^[27], пшеничный калач. Вышла во двор, ежась, добежала до опушки.

— Коще-ей!

Жалобно откликнулись из чащи озябшие лесавки^[28], богинки да берегини^[29].

— Коще-ей! – крикнула опять. Голос унесся вглубь и затих меж корней и веток. Ветер завыл насмешливо, выхватил из косы ленту, подол сарафана взметнул, дунул в лицо сырой дремой.

Марья бросила в чащу горсть огненных цветов, вернулась во дворец, кутаясь в душегрею. Тревожно было на душе, дурные мысли роились, что пчелы в бору. Прошлась Марья по палатам, поправила су́кна, смахнула пыль с сундуков, золой вычистила горшки да канопки^[30]. А Кощея все не было.

— Кощей! – в третий раз крикнула в лес Марья.

Ветер заухал, дождь полез за шиворот ледяными руками. Марья запахнула душегрею крепче, набросила платок и побежала по свистящей чаще. Долго ли, коротко ли, остались позади Кощеевы окна, уж ни огонька было не видать. Месяц хоронился за тучами, у Марьи горел в руках алый цветок; укрывала его, как могла, от ветра. Только-только хватало тропку осветить под ногами да отпугнуть дрекаваков^[31].