Онлайн книга «Сказки печали и радости»
|
Глядела Марья на птиц, шепталась с березами, обходила узловатые сосновые корни. Сосны корабельные качались высоко-высоко, ходили под голубым небом. Заглядевшись на такую сосну, не заметила Марья, как подошел Кощей. — Помнишь, рассказывала ты, как избу мела к празднику? Птичий праздник это. Зимой его празднуют и летом, скупают птиц на торгу и отпускают, если исполнилось за год то, о чем мечталось. А друг другу подарки дарят. Марья повернулась к Кощею; солнце било в глаза, она, щурясь, видела только, что держит он в руках что-то пестрое, небольшое. — Птица, что ли? — Подарок. Кощей протянул раскрытые ладони. Марья поднырнула под ветвь ольхи, спряталась от солнца и разглядела в Кощеевых руках медный обруч, переплетенный брусничной лентой. На обруче сияли огненные цветы: рассыпа́ли искры по веткам, Кощееву плащу, Марьиным щекам. — Никогда не погаснут, – касаясь ногтем цветка, молвил Кощей. – Захочешь – ярче станут светить, захочешь – тише. Не заблудишься больше в чаще и любых бесов отгонишь. — За что мне такой подарок? — За то, что с лесом помогаешь управиться. За то, что дворец с тобою светлей. За то, что лишнего не спрашиваешь. И за то… что отыскала меня в волчьей стае. Марья взяла обруч – тяжелый, горячий, обжигал пальцы, – но стоило надеть, как жар обратился теплом, тяжесть исчезла, и только щекотало слегка, будто травинка обвилась круго́м запястья. — Спасибо, – улыбнулась Марья, гладя медные цветы. Глаз от них не отрывала до самой ночи, присматривалась к лепесткам, искрам, так примерялась и эдак. Дождалась, пока Кощей уснет в своей горнице, и вышла к лесу: черной стеной стоит, а цветы на руке горят лалами, янтарем, червленым яхонтом[34]. Всю ночь провела Марья в лесу. Отыскала укромную елань, поросшую малиной да иван-чаем, опустилась в травы. Закатала рукава, поправила обруч и принялась созывать силу и свет от корней и звезд, от месяца и земли, от умирающей листвы, пролетающих облаков, от лесных сказок и ма́вьих[35] снов. К рассвету стояла поляна в инее-серебре, а под ним качались, готовясь раскрыться, огненные маки, ветреница, брусника и медуница. — А это – мой тебе подарок, – сказала, когда привела на елань Кощея. – За то, что не бросил в лесу, приютил во дворце, кровом делишься, хлебом и добротой. — Хлебом, – протянул Кощей. Нахмурился, отвернулся. – Добротой ли… Поблескивало шитье на Кощеевом плаще золотом. Черные волосы с сединой путались с медными Марьиными косами, с лазоревыми стеблями. Солнце спряталось за ветвями, ветер отозвал тучи, только ветви шептались, и птицы звенели, зовя зиму. Подлетала ночь, накрывала елань темными крыльями с серебряной оторочкой. Ярче разгорались огни, выли волки, плелись узоры, и холодные Кощеевы руки обнимали Марью, тянули тепло. — Научилась-таки, – глухо сказал Кощей, глядя в яркое пламя, заключившее елань в колечко. По краям, у осин, огонь-цветки сплетались с ветвями, тянулись до самых звезд. А в середке светили мягко, тепло, будто лучина в светце[36] в тихой горнице. Глаза Марьи сияли, отражая огни и звезды, и темные Кощеевы очи не отрывались от них, глотали свет. — Свечи в избе моей такие горели в Птичий праздник: лаловые, червленые. Только теперь вспомнила, – прошептала Марья. Сияли звезды, первый снег над еланью смешивался со светом, таял на пальцах, на лицах. Стылые Кощеевы губы касались мокрых Марьиных губ, пили талый снег и багряный жар. |