Книга Клятва и клёкот, страница 43 – Диана Чайковская

— Ишь оно как, – буркнула Любомила. – Отступило с одними травами.

— Что думаешь? – мрачно глянул на нее Пугач.

— Бедовый нынче хозяин у птичника, – невесело отозвалась ведунья. – Деток лучше осмотреть. И девку тоже.

Когда Пугач взглянул на Зденку, ее затрясло. Она еще сильнее прижала к себе птенцов, отказываясь выпускать их. Те не сопротивлялись.

— Отпусти, – мягче повторил Пугач.

Зденка не послушалась. Даром что огонь погас, развеялся по ветру – выжженная кругом земля несла не меньше погибели, как и Пугач, и толпа, и Любомила с ее ворожбой. Нет уж! Не отступит Зденка, пока не убедится, что тьма перестала плясать и подползать к птенцам с кривой ухмылкой.

— Э-э-э, – протянула Любомила, – мяты надо бы, да побольше.

Прежде чем Зденка успела что-либо сообразить, в нос ударил горький холодящий запах. Морозные чары ослабили руки, потянулись к горлу, ребрам. Сила вытекала вместе со злобой, все сливалось в одно: небо, гудящая толпа, земля, дрожь птенцов. Голоса перемешивались, мир плыл. Сбоку дыхнуло хвоей, вспыхнул лютый мороз – и Зденку унесло в густой туман.

Пелена серела, скрывала все живое, не давала спокойно пройти. А куда? К кому? Едва напрягла память, голову раскололо от боли. Нет, лучше не вспоминать. Под ногами стелилась мокрая трава. Пахла она странно – отталкивающе и приятно одновременно, словно смешали мед и полынь.

Зденка наклонилась, провела ладонью – россыпь капель слилась в ручеек и потекла по коже. Когда поднялась, удивилась: зябкая пелена стала теплой, влажной. Отчего-то вспомнилась баня с лоханями и можжевеловым веником. Ах, как славно было счищать с тела грязь, обливаться теплом и дышать травяным дымом! Вот бы растянуть подольше, еще на миг, пока не исчезло, не утекло сквозь пальцы.

Ан нет – рассеивался туман. Чужая сила поволокла Зденку прочь, чужие руки мелькнули, потянулись к спине и вытолкнули.

А потом она открыла глаза и увидела знакомый потолок.

Дивосил не выдержал. Несмотря на предупреждения Любомилы, попытался предупредить детей, да только те оказались готовы: они знали, что их ждет страшный обряд – и ничуть не боялись! Напротив: некоторые желали пройти его поскорее, веря, что справятся и получат птичьи тела. Ужас!

Какой же должна быть жизнь, чтобы человек принимал подобный обряд за что-то хорошее?!

Оттого он прибежал сам не свой к Любомиле и охрипшим голосом попросил сделать остуду. Укрыть сердце холодом и метелью, выморозить всю боль.

— Хорошо, что решился, – Любомила погладила его по волосам, выудила из пшеничных прядей травинку и отбросила ее. – Хорошо!

Ведунья месила травы, заливала их водой из трех мисок. Все собирала у перекрестка после дождя, заклинала по-всякому и хранила в тенях. Дивосил не знал, зачем, но догадывался: ворожба какая-то. Теперь понял: чтобы помочь забыть, смазать людскую память, сковать заледенелой водой.

…Было холодно, аж пробирало. Дивосил кашлял, надеясь, что колючие снежинки выйдут сами, но нет – они забрались глубоко-глубоко, улеглись покрывалом и больше не причиняли боли.

В День птиц стало еще холоднее. Любомила сказала надеяться на лучшее, но готовиться к худшему. Потому и радости не было, хотя служки хватали за руки, подводили к купцам, совали певучие свирели, переливчатые каменья, ткани и травы. Вот из-за последних и пришлось задержаться.