Онлайн книга «Черная рябь»
|
Брошенное дитя надрывалось от плача: маленькое круглое личико посинело, сморщилось, тельце затряслось в судорогах, тонкий голосок превратился в хрип. Когда ураган стал совсем яростным, кусты рядом с ребёнком зашевелились, листья рогоза раздвинулись. На кричащее дитя уставились круглые жёлтые глаза. И вскоре две худые длинные руки схватили маленький кулёк, подняли с влажной земли и крепко прижали к впалой, обвислой груди. У озера буйствовала гроза, а странное существо с несоразмерно большой головой, вытянутыми конечностями и зелёной пупырчатой кожей, сгорбившись, прыгало по высокой траве, издавая громкие пронзительные звуки, похожие на кваканье. Младенец притих в крепких объятиях, успокоился, сунул в рот кулачок. Существо замерло на миг, остановившись на самом краю высокого обрыва. А потом прыгнуло в воду, прижав к груди свою маленькую ношу, и тут же ушло на дно. Круги на воде поползли в разные стороны, слились с крупной рябью волн, гонимых ветром к берегу… Ураган ещё долго буйствовал над лесом и озером, ломая и вырывая с корнями кусты и деревья, кружа в воздухе листья и гнилые коряги. Потом всё стихло так же внезапно, как и началось. В синих сумерках, медленно опускающихся на землю, заквакали на разные лады лягушки, и где-то в вышине запела свою вечернюю грустную песнь озёрная камышовка. Лес затих, погрузился в сон, укутавшись густыми сумерками. Всё у Зелёного озера стало как прежде, будто ничего и не случилось. * * * Пять лет спустя В окне дома на самом краю деревни виднелся тусклый свет. Осенняя ночь уже давно заволокла извилистые улочки густым холодным туманом, в темноте виднелись лишь иссиня-чёрные силуэты деревянных домов. Деревня спала, укрытая тишиной. Даже собаки и те не лаяли – прятались в деревянных будках или под крылечками, спали, прикрыв носы всклокоченными хвостами. Ночь плыла над деревней, посылая всему живому крепкий сон, но в домике у самого леса не спали: около дрожащего огонька свечи сновала тёмная тень. Седовласая старуха ходила по избе, скрипя половицами, шептала что-то неразборчивое под нос, шумно, со свистом вздыхала. Старуха была не одна, из тёмного угла кухни доносились глухие стоны. Молодая обнажённая женщина сидела на полу, её пропитавшаяся кровью сорочка лежала рядом. Тяжёлая грудь, прикрытая длинными чёрными волосами, свисала до круглого беременного живота. — Воды… Дай воды… – прохрипела женщина, глядя умоляющими глазами на старуху. Та зачерпнула деревянным ковшом воды из ведра, стоящего у дверей, и поднесла ковш к сухим, потрескавшимся губам женщины. Сделав несколько жадных глотков, роженица снова застонала. Старуха вытерла пот с измученного лица, похлопала женщину по спине, а потом, согнувшись, заглянула туда, откуда должен был выйти ребёнок. — Терпи, Иринушка, недолго мучиться осталось… – тихо проговорила она. — Да как такое вытерпеть, бабушка Пелагея?! Хуже смерти эта мука! – закричала женщина. Старуха строго взглянула на неё, покачала головой. — Ой, дура-дура! Не для себя ведь терпишь! Для дитятки! – проворчала она. – Ради дитятки родимого любая мать вытерпит в сто крат больше мук, чем ради себя самой. — Не могу больше, не могу! – рычала женщина, упираясь горячим лбом в край лавки. Лицо старой повитухи Пелагеи сморщилось, она тихонько рассмеялась. |