Книга Ртутные сердца, страница 72 – Денис Лукьянов

Валентино замолкает. Сжимает мои ладони и спрашивает:

— Ты готова пойти на это? Если ответишь «нет» – я пойму. Если скажешь, что больше не хочешь видеть меня, – никогда больше не увидишь.

Значит, вот какие вещи говорила я ему – и он воспринял это всерьез! Не выдерживаю – срываюсь на смех отчаяния.

— Не быть тебе ученым, Валентино, если ты думаешь, что я способна сказать такое по своей воле. – Я отпускаю его руки, упираю в бока, надуваюсь – пусть вспомнит, как мы дурачились в его библиотеке. – Прежде чем понимать природу мироздания, пойми сперва природу женщин – начни хотя бы с меня.

Он смотрит на меня холодно, но не выдерживает – тоже срывается на смех.

И тут хлопает дверь. Я слышу вскрик – только потом вижу верную Франсуазу: глаза испуганные, рот прикрыт рукой. Вот-вот упадет в обморок.

— Франсуаза, милая. – Я подбегаю к ней. – Тише, тише, не надо кричать, лишний шум привлекает внимание…

— Валентино! Валентино! – Она зажимает рот рукой. – Валентино, у нас все получилось! Но что вы тут…

— Да-да, милая Франсуаза. – Он целует ее дрожащие руки. – Благодаря вам и моему страннику у нас все получилось. Даже не знаю, что и говорить. И как вас благодарить. И как извиняться перед ним. И что делать дальше…

— Дальше! – вновь вскрикивает Франсуаза. Отталкивает меня, хватает Валентино за руку. Крепко, по-матерински. – Валентино, я знаю, что делать дальше! Прячьтесь скорее!

— К чему такое… – Он хочет улыбнуться, но Франсуаза перебивает. Да и сам он, похоже, все понял. Дольше всех пытаюсь догадаться я.

— Прячьтесь! – повторяет моя верная Франсуаза. Поворачивается ко мне: – Ваш отец, Софи! Ваш отец хочет видеть вас! Скорее, ложитесь в кровать! Сделайте вид, что больны, ох, ох, почему же все так не вовремя, почему…

Я быстро целую Валентино. Он только кивает – слова излишни – и прячется под кроватью, закашлявшись от пыли.

Дальше все происходит стремительно: Франсуаза пудрит меня дрожащими руками, делая кожу бледнее обычного, возвращая лик фарфоровой русалки, укладывает в кровать и встряхивает одеяла так, чтобы они выглядели помятыми – будто я слишком ворочалась в бреду. Садится на край кровати, наливает воду, шепотом просит отпить. Как только я беру бокал, входит отец. Франсуаза тут же вскакивает, будто не ждала его. А я думаю о Валентино, затаившемся под кроватью. Мечтаю – ох, за такие мысли мне не было бы пощады от отца, умей он, как пугает некоторых художников, читать их, – чтобы он оказался не под ней, а в ней. Вместе со мной.

— Не вставайте, Франсуаза, – отец жестом просит ее сесть. – Пустое.

Он склоняется над кроватью, берет меня за руку, целует в лоб. Я медленно пью воду.

— Какой у тебя жар, – вздыхает он. Интересно, насколько холодной я должна быть, находясь под его заклятием, раз тело, разгоряченное встречей с моим Валентино, ему кажется пылающим в лихорадке? – Может, мне позвать лекаря?

Франсуаза открывает рот, но я опережаю ее.

— Не стоит, – говорю слабо и медленно. – Это пройдет. Мне просто надо полежать. Я… переживаю перед свадьбой.

Мне не нравится взгляд отца. Догадывается ли он? И даст ли это понять? Я протягиваю бокал Франсуазе, но отец сам берет его. Ставит на комод с зеркалом. Зачем-то проводит по нему рукой, будто хочет снять слой пыли, проверить, хорошо ли слуги убрались, – или, может, пытается получить правдивый ответ на свой вопрос у потусторонних сил?