Книга Големикон, страница 138 – Денис Лукьянов

Альвио долгое время вообще не планировал к ним приближаться, а вот журналистка «Хмельных вестей» загарцевала вперед моментально, как только големы перестали подавать признаки активной жизни. И тут уже начали подтягиваться любопытные пассажиры затормозившего и все еще стоявшего на путях поезда – перрон заполнялся людьми, и они шли к воротам, бродили между замерших големов и наблюдали.

Альвио все это напоминало игру на выживание – как гулять рядом с алхимическими бомбами, которые могут рвануть в любой момент.

Батильда вырвалась и продолжила рассматривать истуканов. Драконолог отошел и облокотился о камни – ладно, что тут поделаешь, не хочет – как хочет. Альвио посильнее укутался в шарф, посмотрел в сторону и увидел барельефы грифонов – тут же подумал о них, потом – о черепах и рассказах Прасфоры, потом – о самой Прасфоре.

Он долго боролся с собой, не хотел отпускать ее туда одну, но все же пришлось договориться с самим собой, найти душевный компромисс и выровнять противоречивые чаши весов заботы – ей нужно было сделать это самой, просто необходимо, просто потому что иначе… иначе она бы стала не собой.

Он помнил ее поблекшие, словно матовые, лишенные былой невероятной небесной голубизны глаза, когда встретил ее здесь, и когда она вернулась домой – и клубящуюся дымку отчаяния и темноты там, в зрачках, ставших жидким дымом; темноты, глупо было не признавать, ее собственной, ведь она живет в каждом, фокус в том, чтобы научиться уживаться с ней, но это совсем не то, что пугало его. Пугало то, что Прасфора перестанет идти вперед, перестанет бороться с собой и всем остальным миром, разбивать вдребезги те комплексы, которые сама себе и придумала.

Ведь ключ от единственного в мире замка для цепей, созданных нами для нас же, есть только у их создателя – нетрудно понять, у кого конкретно.

Это не была любовь, конечно нет, она давно выветрилась, как старые духи, остался лишь привкус – то ли приятный, то ли нет: Альиво, да и Прасфора, понять не могли. Никакая не любовь, нечто большее, крепкое и неразрывное – забота будто бы о своем незримом двойнике, такая забота, ради которой готов, возможно, сделать хуже сейчас, сделать слегка больно и жестоко, ведь точно знаешь, что потом без этого она не справится, а за нее этого сделать нельзя, просто невозможно.

С некоторыми вещами необходимо разбираться самим и только самим. И лучшая помощь в том, как ни парадоксально, чтобы в этот момент бросить.

Альвио все равно ругал себя, а заодно и поругивал за то, что так ужасно произошло с грифонами, а он – ведь так элементарно! – об этом совсем не догадался, даже тень мысли не упала на него. Да и с големами правда надо было что-то делать – но с таким количеством… он знал, что не справится, понимал этой со всей четкостью здорового, рационального рассудка.

А еще понимал, что не может пустить на самотек.

Подул холодный ветер, неся колючее дыхание горной осени, шепчущей на ухо признания в любви и заставляющей шею покрыться нервными мурашками. Альиво прикрыл глаза, попытавшись успокоиться. Что-то яростно скрипнуло – раз, второй, третий. Драконолог думал, что это ветки далеких кедров трещат с такой силой, но до него дошло только тогда, когда визжащая Батильда схватило его за руку.

— Они… они зашевелились! – вскрикнула она. – И идут на город!