Книга Големикон, страница 154 – Денис Лукьянов

Мэр Хмельхольма ничего не ответил – развернулся, хватаясь за обшивку трясущегося «дракона», и поспешил прочь, на верхние ярусы, к «носу». В голове слабо отзывалась мелодия – всего несколько нот – и мэр жалел, что нигде рядом нет пианино.

Всего четыре ноты:та-та-там-там…

Ветер ласкал мокрые листья, трепыхал ветки, заставляя Хмельхольм шуршать своим багрянцем: город будто выдыхал морозную свежесть, такую влажную что, казалось, воздух сам по себе стал если не океаном, то хотя бы озером. Лужи на дорожках разбивались на зеркальные осколки, не в силах устоять перед маленькими капельками дождя, моросящего неспешно, но уверенно. Алые черепичные крыши заменяли солнце, и Хмельхольм гипнотически усыплял, клонил в сон даже тех, кто был полон сил и энергии.

Кельшу не просто не спалось – на месте не сиделось. Сначала он пытался кое-как коротать ожидание в «Ногах из глины» за кружкой нагретого пива, но никак не успокаивался – все казалось неуютным и чужим. Боясь пропустить начало войны, он сделал себе теплого молока с маслом и медом, оделся и вышел на улицу, под моросящий дождь, который его совсем не смущал.

Не до таких мелочей было.

Город стоял на ушах – и это не просто чувствовалось, а становилось видно. Даже в такую убийственно-унылую погоду, единственной краской которой остались крыши и листья, жители стояли на улице: кто на крыльцах, кто на улице, кто – просто высунулся в окно. Все они ждали обещанную войну, до последнего не хотели ее наступления, но ждали – чтобы успокоиться, поменять планы и действовать исходя из новых обстоятельств. Теперь уже не просто вероятных, а свершившихся.

Кельш очень переживал из-за Прасфоры. Его так перепугал вид дочери, когда та только вернулась из горного города, рассказывая про грифонов и дядю, что он не мог позволить ей дойти до такого же состояния второй раз.

Хозяин «Ног из глины» сделал глоток молока – оно уже остыло. Оказалось, в мыслях он простоял довольно долго.

Первыми нотками надвигающейся войны стали крики, видимо, особо глазастых горожан, заоравших: «големы!». В простой житейской ситуации этот крик никакого аншлага эмоций бы не вызвал, ну подумаешь, голем и голем, дело пустяковое. Но сейчас взоры устремились вдаль, в сторону гор – на полях очерчивались колонны марширующих истуканов.

Кто-то подбежал к Кельшу.

— И что нам теперь делать?! – спросил горожанин так, будто Попадамс был избранным главой несуществующего ополчения.

— Не знаю, – честно признался тот. – Ждать и надеяться.

Потом внимание всего города переключилось на небо – ровно тогда, когда в воздух поднялся «дракон». Поначалу никто толком не разобрал, что это такое, но кому-то – видимо, тем же глазастым – удалось разглядеть очертания скелета и огромные крылья.

И вот тут началась паника.

— Это дракон!? Они что, поднялись в воздух?!

— Это не дракон… это мертвый дракон!

— Но магия на такое неспособна…

Кельш мог прикрикнуть на толпу своим басом, заставить притихнуть: но к чему? Все равно после этого нечем будет их успокоить, да к тому же глупо пытаться утихомирить весь город. Змеи паники умеют проникать в самые узкие щели, даже когда отрубаешь им головы, все равно до конца не дохнут.

Когда загорелись поля – пламя, казалось, жарило даже здесь, в городе, – не по себе стало уже Кельшу. Он еле удержал в руках кружку, вернулся в кабак, поставил от греха, чтобы не разбилась, и выбежал на улицу – из горящего пламени выходили четкие силуэты големов, а летающее нечто становилось все больше, приближалось.