Книга Мастер Алгоритмов. ver. 0.2, страница 122 – Александр Вольт, Виктор Петровский

Третий подарок, предположительно, съедобным не был. Трость. Элегантная, из черного отполированного дерева. Она заканчивалась тяжелым, литым серебряным набалдашником в виде оскаленной головы волка. Без записки. Но я и так знал, от кого она.

От Милорадовича, само собой. Стильно. И практично, учитывая состояние моей ноги. Намек, чтобы скорее становился на ноги и возвращался в строй. А волк… Ну да, Волконский же. Знал бы он еще мою настоящую фамилию… В самую точку попал, ничего не скажешь.

Я перевел взгляд с трости обратно на тумбочку. Илья, Мария, князь… Все отметились.

А от Василисы — ничего.

Ну, оно и понятно. Кто бы стал носить апельсинки человеку, которого презирает? Наверняка она все еще считала меня якшавшимся с бандитами мудаком, вряд ли Милорадович тратил время на рассказы о моей деятельности.

Потом я перевел взгляд на дверной проем. И осознал свою ошибку.

Василиса и правда не принесла подарков, она была тут собственной персоной. Стояла на пороге палаты, скрестив руки на груди, смотрела на меня. Только не как обычно, не было в этом взгляде привычного холода.

Был гнев.

— Волконский, ты идиот! — выпалила она.

Ага. Значит, князь все-таки рассказал. Отбелил мою репутацию.

— И вам доброе утро, Василиса Дмитриевна, — ответил я, невозмутимо ухмыляясь.

— Все это время ты… ты… — она поджала губы, стиснула кулаки. — Я про тебя такие вещи думала… Считала… А ты…

Вот оно. Наконец-то. Ну, пускай выскажет все, что накопилось. Это полезно.

— И правильно думали, — сказал я спокойно, почти равнодушно. — Считали так, как и нужно было считать.

Это словно подлило масла в огонь. Ее лицо вспыхнуло.

— Тебя могли убить! — она повысила голос, и в нем зазвенели слезы, которые она отчаянно сдерживала. — Застрелить, как собаку, в каком-нибудь подвале!

— Знаю, — ответил я, не меняя интонации.

— Могли пытать! Ломать кости, жечь, выворачивать суставы!

— Знаю.

— Я считала тебя ублюдком! — почти выкрикнула она, и в этих словах была вся боль последних месяцев. — Таким же, как всегда! Хуже! Я ненавидела тебя больше прежнего! Проклинала каждый день!

— Знаю, — повторил я в третий раз, и это мое спокойствие, казалось, окончательно сломало ее ярость.

Она стояла, тяжело дыша, как после долгого бега. Ярость иссякла так же внезапно, как и накрыла, оставив за собой пустоту. На смену пришла растерянность — глубокая, почти детская обида. Плечи поникли, руки бессильно опустились. Она медленно опустилась на стул у моей кровати, будто вдруг обнаружила, что ноги больше не держат.

— Так почему ты молчал? — спросила она тихо, почти шепотом. Голос звучал так, словно она боялась услышать ответ. — Почему не сказал нам? Почему не сказал мне?

Вот она, суть. «Почему не сказал мне?» Не им, не другим — мне. Значит, все-таки что-то было. Или кажется, что было.

Я посмотрел ей прямо в глаза — те самые глаза, которые столько раз сверлили меня взглядом, полным презрения и разочарования.

— Для вашей же безопасности, Василиса Дмитриевна, — сказал я, вкладывая в слова всю серьезность, на которую был способен. — Если бы вы знали — на ваших спинах была бы мишень. Каждый ваш взгляд, каждое слово выдавали бы правду. А я же эгоист, — добавил я с привычной усмешкой. — Когда это Волконский любил делиться, скажите на милость? Сколько бы ножей ни было — все мои, никому не отдам.