Книга Шах и мат. Любовь Сатарова, страница 6 – Лира Велена

Я положил документ на стол. В кабинете стояла тишина, но теперь она преобразилась в иную — тишину после взрыва. Тишину, когда пыль оседает и открывается новый ландшафт.

Василина показала, что не станет пешкой.

Дорогие читатели! Спасибо, что присоединились к роману) Но ваша обратная реакция очень важна — не жалейте звезды, и комментарии. Потому что это напрямую взаимосвязано с моим вдохновением.

Гипнотизируя какое-то время контракт, лежавший на полированной поверхности стола, я потянулся к нижнему ящику. Который всегда заперт и открывается крайне редко.

Тогда, когда требуется подсказка. Или нестандартный подход.

Массивная лакированная древесина под кончиками пальцев холодная и гладкая.

Тишина в кабинете продолжает давить тяжестью, осязаемой и нарушаемой лишь шорохом дождя за стеклами панорамных окон и глухим стуком собственного сердца.

Пространство вокруг вымерло, воздух спёртый.

Ключ от ящика хранился не в связке, а отдельно, в старинном футляре от карманных часов отца.

Открыв ячейку, я с трудом выдохнул.

На бархатном дне лежало несколько папок с документами, которые не должны видеть даже мои юристы. Небольшой помятый конверт. А в углу стоял маленький стеклянный флакон из-под духов. Который я приобрел относительно недавно, как только распознал аккорды парфюма.

Свежий, с нотами конфет и тёплым шлейфом сандала. В моменты предельной усталости я позволял себе вдыхать полной грудью этот запретный аромат. И мои нервные окончания обострялись, насыщая до предела рецепторы, жажду.

Но не в этот раз.

Переключился на конверт. Открывая, провёл пальцем по шероховатой поверхности. Под ней угадывались твёрдые прямоугольники фотографий. И везде — с дальнего ракурса, через линзы объективов — Василина.

Она покупала кофе, задумчиво смотрела в окно машины, вела беседы на улице с новыми знакомыми, не подозревая о наблюдении.

Да, за ней велась слежка с момента смерти друга. Я должен был быть уверенным, что с ней всё в порядке. Что цела. Что выдерживает эмоциональную нагрузку после того, как прежняя жизнь рухнула без остатка.

Возможно, это акт заботы, или даже паранойя, а скорее всего — живущее чувство вины, поедающее нутро до дыр.

В общем, неважно — я действовал, потому что так считал нужным.

Под фотографиями лежал набросок, сделанный много лет назад на коленке юного подростка за пять минут до обеда, устроенного в бывшей резиденции семьи Русановых.

Багир в очередной раз собрал гостей. Не по делу. Он любил подобные сборища — шумные, полные тепла и разговоров.

Я тогда пытался просчитать новый бизнес-кейс, но Василина, смеясь, вырвала у меня из блокнота листок.

«— Аким Артурович, а вы когда-нибудь рисовали просто так, от скуки?»

И я, захваченный врасплох, честно ответил:

«— Нет. Это не мой конёк. К тому же скучать нет времени.

— И вы никогда не валяете дурака?

— Научишь, как это делать?»

Она открыто улыбнулась, заправив длинную прядь волос за ухо.

«— Лучше я продемонстрирую».

Я кивнул, не проронив ни слова, наблюдая за её быстрыми и уверенными обрывистыми движениями рук.

«— Я всегда рисую, когда мне грустно и тоскливо.

— А почему ты грустишь, Василина?»

Она молчала, прикусив нижнюю губу. Взгляд стал непроницаемым.

«— Это секрет, Аким Артурович. И я его не открою. Никому. Возможно, когда-нибудь».