Книга Развод. Ты мое спасение, страница 74 – Мира Спарк

Я смотрю на цифры, на графики, на сухие строчки отчетов. И холодной ясностью понимаю: мама не бизнес-леди. Мама — иждивенка. Которая выдавала чужие деньги за свои успехи.

— Как же так? — выдыхаю. — Как же так, мама?

Слезы текут по щекам. Я не вытираю.

Давид пододвигается ближе, берет меня за руку.

— Не плачь, — тихо говорит. — Мы все выясним. Все вернем.

— Все это ради денег? — всхлипываю. — Она уничтожила мою жизнь, старалась не допустить рождения ребенка… только ради денег? Разве это возможно? Разве можно быть настолько жестокой?

— Она просто крала твое будущее.

Сглатываю слезы и стараюсь успокоиться. Видимо, в жизни есть вопросы, на которые я не смогу найти ответов… Деньги? Да я бы отдала их ей сама! Просто, чтобы она была счастлива…

Давид берет следующий документ. Пробегает глазами и замирает.

Лицо его становится серым, будто из него выкачали всю кровь.

— Что? — сердце пропускает удар. — Что там еще?

Разве может быть что-то хуже этого?

Он молчит и просто протягивает мне лист.

Читаю.

«Брачный контракт между Владимиром Сергеевичем Соболевым и Валерией Максимовной Жадницкой».

Строчки плывут перед глазами. Я никогда не слышала о том, что папа с мамой заключали контракт. Да и детям о таких вещах обычно не рассказывают, но фамилия… Мамина девичья фамилия Романовская? Да и имя с отчеством…

— Ничего не понимаю…

— Посмотри на дату заключения, — тихо говорит Давид.

— Бред какой-то — они что, поженились после моего рождения? — усмехаюсь. — Дичь какая-то…

— Там, внизу, прочитай… — Давид опускает глаза.

«В случае разглашения данного факта Ирина Викторовна лишается всех прав на содержание и имущество, переданное ей по брачному контракту».

— Ну и что? — вскидываюсь яростно. — Какого факта-то? Я…

Поднимаюсь выше и… удар.

Обухом по голове.

— Тебе не было годика, когда твоя мама умерла, Надя, — тихо говорит Давид.

Я не верю.

Перечитываю. Еще и еще.

— Она не мать, — шепчу. — Она… чужая.

Давид молчит.

— Моя мать… которая родила меня… где она? Кто она?

— Не знаю, — он качает головой. — Но теперь многое понятно... Ты ей не дочь. Ты — обуза. Препятствие к богатству.

Смотрю на бумагу. На четкие строчки, на подписи, на печати.

Внутри — пустота. Вакуум.

Я не плачу. Глаза сухие. Лицо застывает маской.

— Надя, — Давид трогает меня за плечо. — Пожалуйста. Скажи что-нибудь.

Молчу.

Смотрю в одну точку на стене. На выцветшие обои, на трещину.

Я не знаю, кто я. Не знаю, откуда. Не знаю, кому верить.

— Надя…

Он смотрит на меня долго. В глазах — боль. Такая же, как у меня.

— Прости меня, — шепчет.

И притягивает меня к себе.

Сжимает сильно-сильно, но я ничего не чувствую. Одной рукой обхватывает спину, другой — зарывается в мои волосы. Гладит, перебирает пряди, успокаивает.

И меня прорывает.

Слезы текут ручьем, и я не могу их остановить.

Я рыдаю в его грудь, в его плечо, в его руки. Все, что копилось — ложь, предательство, страх — все выплескивается наружу.

— Тише, — шепчет он. — Тише, Надя. Я здесь. Я никуда не уйду.

Я плачу долго. Пока не заканчиваются слезы. Пока в груди не остается только пустота и странное облегчение.

Давид не отпускает. Гладит и ждет.

— Все, — говорю наконец.

Голос чужой и хриплый.

— Все? — переспрашивает.

Киваю. Отстраняюсь и вытираю лицо.

— Спасибо.

— Не за что, — он усмехается — грустно, одними губами.