Книга Домашний арест, страница 21 – Ники Руа

— Прости, я был неправ, — извинился он и виновато отвёл глаза в сторону.

Кровь запульсировала в висках с новой силой. Значит, можно вести себя как угодно, а потом ляпнуть пару ничего не значащих слов, и ждать, что всё сойдёт с рук? Так он считает?

— В чём неправ? В том, что не перезвонил? Или в том, что обманул?

Никита пожал плечами и заявил:

— Да во всём. Я жалею, что не позвонил тебе. Если бы можно было всё вернуть назад, я бы позвонил. Ты мне понравилась, и думаю, у нас могло бы что-то получиться. Тогда, в тот раз.

— Ну а что же ты пропал? Если я так понравилась.

Я замерла. На долю секунды мелькнула надежда: вдруг он скажет что-то такое, что оправдает его поступок? Например, у него случились какие-то большие неприятности, а потом ему стало стыдно из-за того, что нарушил слово. Надежда на то, что он не настолько подл, как я привыкла считать.

— Ну понимаешь… Тогда был такой период... — Никита походил на школьника, который оправдывается перед учителем за прогул. — Тусовки, клубы, суета. Я не был готов к серьёзным отношениям. А ты — умная девушка с глубоким внутренним миром. Я не смог бы дать тебе отношений, которых ты заслуживаешь. Поэтому не позвонил, не нашёл правильных слов, чтобы объяснить всё это лично. Я повёл себя как трус. И мне жаль. Прости.

«Дело не в тебе, дело во мне» — старая как мир отмазка. Мне становилось всё противнее. Если он думает, что я поверю этой отговорке, значит, держит за дурочку. Да, стоило бы подыграть ему и вернуться к теме Леры. Но бокал вина сделал своё дело, и меня понесло.

— Значит, умная девушка с глубоким внутренним миром? Смешно.

— Так это правда, — уверенно ответил Никита и посмотрел мне прямо в глаза. — Ты читала книги. В наше время мало кто читает, народ отупел. И ещё… ты любила классическую музыку… Да! Моцарт, Бетховен. Чайковский. Думаю, книги и любовь к классической музыке уже говорят о многом.

— Я терпеть не могу классическую музыку, и никогда её не слушала, — я глубоко затянулась и выдула дым в его сторону. — Путаешь меня с другой любовницей.

— Значит, остаются книги! — развёл руками Никита. Его невозмутимость доводила до белого каления.

— А по-моему, это значит, что ты врёшь. Ты даже не помнишь, о чём мы общались. Ты — лживое безответственное трепло!

Обозвав его, я с досадой закусила нижнюю губу. Что, если Никита разозлится и выставит меня за дверь? Ох и достанется мне от Голиковой. Ну и ладно. Всё равно шансы на то, что этот скользкий и лицемерный тип в чём-то признается, стремятся к нулю. Зато высказала то, что накипело на душе за столько времени.

Дружелюбие сошло с лица Никиты, уступив место недовольству. Еле сдерживая раздражение, он произнёс:

— Хорошо, я скажу как есть. Я плохо помню наше общение. В тот период у меня было много знакомств. Вероятно, ты меня просто не зацепила. И я был неправ в том, что подал напрасную надежду.

Я поникла. Всё оказалось точно так, как я и думала. Вот только признание Никиты не принесло никакого облегчения. Наоборот, я почувствовала себя униженной. К горлу подкатил комок горечи.

— А-а, теперь ты ещё больше обиделась! — воскликнул Никита. Он поднял брови и возмущённо покачал головой: — Я так и знал: не стоило говорить правду. Всё так хорошо началось, зачем ты припёрла меня к стенке?