Книга Кара для мажора. Поспорить на любовь, страница 114 – Ника Оболенская

Поджав губы, сестра оставляет меня наедине с грудой металлолома… и чертовыми мыслями.

Они назойливей мух. Роятся в гудящей башке, набитой воспоминаниями, как колючей стекловатой.

В груди болит так, что никакой вискарь не заглушит эту боль.

Только один человек способен мне помочь… и она больше не хочет меня знать.

Пару секунд я просто стою и смотрю на свое отражение в хроме выхлопа… а потом с силой пинаю байк. Он с грохотом летит в стену.

Блядь! Да что же так больно-то?!

Следом туда же отправляется бутылка, разлетаясь фейерверком осколков. Сивушный запах забивает ноздри.

А мне мало!

Я крушу все вокруг, пытаясь хоть так избавиться от разъедающих нутро злости и отчаяния.

Когда я наконец выдыхаюсь, гараж больше напоминает свалку.

Да и пох!

Сажусь прямо на пол, прижимаясь к стене, и трясущимися руками вставляю сигарету в губы.

Черт. Где зажигалка?

Оглядываю бедлам и вдруг начинаю истерично ржать. Не могу остановиться. Смех душит меня точно так же, как душили рыдания, когда умерла мама.

Грудь разрывает на части. Растираю ладонью, размазывая по ребрам этот невыносимый зуд.

Бесполезно.

Задираю голову вверх, закрываю горящее лицо ладонью.

Блядь. Ну почему любить так больно, мам?!

Мне больше не смешно. Опустошение наваливается всем весом, придавливая меня к бетонному полу.

Не знаю, сколько так сижу, но из транса меня выводят тяжелые шаги отца.

В детстве я, когда слышал их в коридоре, знал, что он идет ко мне в комнату. Все внутри сжималось в ожидании боли.

А теперь… теперь внутри так пусто, что даже хватает сил удивиться этому феномену.

Пусти он меня сейчас на ремни — мне будет глубоко похуй.

Что-то во мне безвозвратно умерло семь дней назад, когда она даже не захотела взглянуть на меня.

— Сын? — Кажется, впервые за долгое время отец обращается ко мне именно так.

Он нависает надо мной. Как всегда, в идеально выглаженной рубашке и брюках со стрелками. И с привычным выражением недовольства на лице.

Криво ухмыляюсь, устало глядя на него.

— Давай отложим нотации на завтра. Я сегодня… — Машу рукой на творящийся вокруг хаос. — … к ним морально не готов.

«Не добивай!» — кричу без слов, и эти слова резонируют в кости, вызывая дрожь.

Но батя, конечно же, меня не слышит. Методично оглядывает весь этот пиздец вокруг.

— Долго еще это будет продолжаться?

— Я только начал…

Морщится. Его темные брови сводятся к переносице, губы неодобрительно поджаты.

— Я не об этом свинарнике. Сколько ты еще будешь упиваться в жалости к себе?

Поначалу я даже поверить не могу, что это слышу.

— Извини, что твой дефектный отпрыск, — язвлю скорее по привычке, — расклеился и размазывает сопли по лицу.

— Ты всегда был другим, — произносит он через равные паузы. — Но мой сын никогда не был трусом.

Отец носком ботинка отпинывает разбитое горлышко бутылки.

— Подбери сопли и веди себя, как настоящий мужчина. Езжай к ней…

Эти слова падают тяжелым железным занавесом, отрезая мои детские обиды от реальности. Реальности, где человек, которого я давно перестал считать своим отцом, впервые на моей стороне.

— Откуда ты?.. — Удивленно смотрю на него.

Отец качает головой.

— Я тоже когда-то был молод и влюблен.

Он разворачивается и уходит, напоследок бросив мне:

— Протрезвей для начала.