Книга Если вы меня слышите. Книга 1, страница 191 – Елена Михалкова

Саня осекся на полуслове. В конце концов, смерть была его частным делом. Незачем пугать остальных. К тому же это звучало до отвращения напыщенно. Пока он проговаривал слова про себя, они казались нормальными. Вполне обыденными. Но произнесенные вслух, приобретали противный эффект позерства.

Позером Саня не был.

— Когда ты мертвый, да? – закончил Макар.

Симонцев уставился на него. Илюшин криво усмехнулся и пожал плечами, словно говоря: ничего такого, все очевидно.

У Сани враз пересохло в горле. Они говорили на одном языке, а это означало…

Он уставился на Илюшина, пытаясь переварить свое открытие. «Все легко, когда ты мертвый», – сказал Макар. И это прозвучало так непринужденно, что…

— Сколько раз Чума тебя убивал?

Макар молчал, лицо его было непроницаемым, и мальчик хрипло повторил:

— Сколько?

В облике Илюшина что-то неуловимо изменилось. Он взглянул на Симонцева, точно пытаясь что-то угадать.

— Макар!

— Ну, допустим, дважды, – сказал Илюшин с интонацией «Да отвяжись ты уже».

— Дважды… – повторил Саня.

Потер взмокший лоб и опустился на ковер.

— Как?

Илюшин криво усмехнулся:

— Как и тебя. Чума одну и ту же яму копает. Выкопает, не знает, что с ней делать, и начинает похороны своим хомячкам устраивать.

Еще две недели назад шутка не показалась бы Симонцеву смешной. Теперь же он от души рассмеялся. Все верно. Они – домашние хомячки. Морские свинки. Рыбки, которых можно спустить в унитаз, если надоест кормить и менять воду в банке.

Питомцы.

— Тебя Кабан вытаскивал?

— Первый раз сам выбрался, даже не помню как. Чума сидел – чисто рыбак на бережку – и наблюдал, как меня мать сыра земля рожает в муках. А на второй он меня откопал. Там я уже вообще ни черта не помню. Неделя из памяти выпала начисто. Удалили, как аппендицит. – Он подумал и добавил: – Я Генку пытался расспрашивать, это же при нем все было… Но понял, что ему тема неприятна. Так что не обсуждай с ним это, не надо его теребить. Он и без того в последнее время…

Макар не закончил, но Симонцев понимающе кивнул. Рудной действительно после возвращения Сани с того света был какой-то дерганый. Его что-то беспокоило, но когда Саня пытался подступиться с этим к Илюшину, тот отмахнулся: «Резь в яйцах его беспокоит. Не маленький, разберется».

— Я после второго раза говорить учился заново, – признался Макар. – Как-то так хитро мозги мне выкрутило – чужую речь понимаю, а сам только мычать могу. Да и вообще перестал видеть смысл в словах, честно говоря… Очень они, знаешь, обесценились. Чисто вклады!

На этот раз Саня не улыбнулся. Все неумолимо вставало на свои места. Безучастность Макара, холодноватая насмешливая отрешенность; раздвоенность, словно какой-то своей частью он постоянно находился не здесь… Когда-то Симонцев решил, что это объясняется условиями, в которых рос Илюшин. Отца у него не было, мать умерла. «Он сирота», – сказал себе мальчик.

Но дело было не в сиротстве.

Смерть что-то сделала с ними обоими. Что-то вычла безвозвратно – но что-то и прибавила.

— У тебя щас такое лицо, будто тебя грузовик переехал, – фыркнул Макар. – Не принимай близко к сердцу. Дело прошлое.

— Иди в пень.

— Сам иди. Серьезно, у тебя это тоже пройдет.

— Почему раньше не сказал?

Макар задумался.

— Да не о чем тут особо говорить. Тому, кто не испытал, не объяснишь. А тому, кто испытал, зачем объяснять? И без того все понятно.