Книга Если вы меня слышите. Книга 1, страница 213 – Елена Михалкова

— Не корми ты их завтра, Стасян. Зажрались мальцы.

Он сунул дневник в карман и ушел. Чума напоследок показал им кулак.

После долгого молчания Генка неуверенно спросил:

— Это чо такое было? Вы зачем его на дневник-то навели?

Илюшин длинно выдохнул и повалился на койку.

— Навели, чтобы он нашу болу не обнаружил, – сказал Симонцев.

Во рту была такая сушь, словно он с утра не выпил ни глотка, и он пошел в туалет за водой.

Вслед ему Рудной что-то обрадованно говорил, поняв, наконец, что они проделали, но Саня не слушал. В ушах набатом звучали заключительные слова Кабана.

«Не корми ты их завтра».

Он был прав. Кабан собирается уехать.

И если Чума последует его совету, они не смогут сбежать. Потому что к ним никто не придет.

* * *

Он не умел молиться. Генкины заговоры были не в счет. Лежа без сна в темноте на продавленной койке, Саня думал, что им делать, если завтра Кабан не уедет.

Он до такой степени овладел искусством вслушиваться в этих двоих, Чуму и Кабана, что из микроскопических оговорок, взглядов, хмыканий, пауз и жестов заключил, что живыми им оставаться недолго. По какой-то причине Кабан собирался от них избавиться. Ни один из них не доживет до Нового года.

«А если нет? – спросил он себя. – Если я ошибся?»

Ему представилось, как они готовятся к празднику. Генка режет овощи для оливье. Макар развешивает гирлянду из флажков. Вваливается Кабан с живой елочкой, стряхивает снег с мехового воротника. «Нравится, орлятки?» Чума сидит за столом, высунув язык, и клеит коробочки. По телевизору поет эта, как ее… Ну про которую мама каждый раз вздыхает: «Боже мой, какая талия!», а папа откликается: «В рюмочку!» Потом – подарки, игры, песни под гитару…

Он тихонько засмеялся. Пять минут, пять минут, разобраться если строго, в эти целых пять минут можно сделать очень много.

Можно все кости человеку переломать. Ну или самые большие.

— Ты чего не спишь? – позвал Макар.

Генка похрапывал безмятежно, словно ничего не произошло.

— Да просто… Не спится.

— Сань, все нормально будет.

— А если нет?

— Если нет, то не будет!

— Логично!

Теперь засмеялись оба. Этот маленький и довольно бессмысленный диалог неожиданно приободрил Симонцева. Потому что они оба не спали, оба думали о завтрашнем дне, и смешило их одно и то же.

— Офигенно ты придумал с дневником, – вполголоса сказал он.

— Надо было как-то выкручиваться. Кабан аж затрясся, видал?

— Ага. Слушай! А вдруг он нас голодом заморит? Две недели не будет вообще сюда заходить… И Чуму не пустит.

— Тогда мы Генку съедим, – флегматично сказал Макар. – Как раз на две недели хватит.

— Сырым, что ли?

— Не привередничай, – отозвался Илюшин. – Все, отбой. Надо спать. Завтра непростой день.

«Непростой день», – повторил про себя Симонцев. Представил, как они жуют сырого Генку, а тот бормочет свои заговоры, снова рассмеялся и мгновенно заснул.

* * *

В восемь утра – тишина. В девять – тишина. К десяти они уверились, что Кабан решил исполнить свою угрозу и кормить их не будут. Но в половине одиннадцатого хрустнул замок, как сломанная ветка, и дверь распахнулась.

— Доброе! Утро! Дядь! Дима!

Хрумкая безвкусной яичной скорлупой, Саня обдумывал, в чем причина задержки с завтраком. Неужели Кабан передумал? Или он сегодня никуда не уедет? Или…