Книга Вдыхая тень зверя, страница 150 – Евгения Якушина

По авторитетному мнению молочницы, выбор кухарки был исключительно недальновиден, поскольку, хоть у шофера и было выше довольствие, у электрика завсегда находилась какая-нибудь халтура, что гарантировало материальную стабильность хошь при батюшке-царе, хошь при Керенском, а при грозящих учинить всеобщее равенство и отменить деньги большевиках тем паче.

Еще немного посудачив с молочницей, Белецкий выяснил, что кухарка объявила о своих матримониальных планах незадолго до первого инцидента с сейфом. Такое совпадение Белецкий счел неслучайным и для прояснения ситуации прямиком направился к счастливому жениху. Тот оказался на месте, но выглядел не расстроенным, чего следовало ожидать от человека, чья суженая лежит на больничной койке, а скорее до крайности напуганным.

Белецкий решил воспользоваться неуравновешенным душевным состоянием свидетеля, а также его малограмотностью. Состроив максимально суровое лицо, он ткнул шоферу под нос свое редакторское удостоверение и представился сотрудником ВЧК, выясняющим обстоятельства кражи документов, имевших чрезвычайное значение для судьбы большевицкой революции. Услышав про судьбу революции, а главное, про ВЧК, малый вовсе скис. Тогда Белецкий еще поднажал, объявив, что органам известно все и что лично у него есть все основания и все полномочия прям тут на месте по законам военного времени… но он готов дать шанс оступившемуся товарищу и выслушать его чистосердечное признание. Полуживой от страха шофер едва не кинулся фальшивому чекисту в ноги. Чуть не плача и повторяя через каждое слово, что он-де ничего такого не хотел и что все это затея жадной бабы, перепуганный малый покаялся в заговоре, учиненном им и злосчастной кухаркой.

Началось все с задушевного разговора, состоявшегося между шофером и его бывшим начальником, тем самым, что был застрелен средь бела дня в битком набитом людьми управлении московского комитета соцобеспечения. Обычно не отличавшийся участливостью собесовец вдруг принялся выспрашивать своего шофера о его сердечных делах, и тот, имея потребность излить душу, поведал о своей все никак не складывающейся любви. Собесовец сочувственно выслушал надрывную повесть и заметил между прочим, что женщины обычно отдают предпочтение тем, кто, даже при коммунизме, умеет обеспечить дом — полную чашу и прочее в том же духе. Шофер, конечно, согласился, но посетовал, что на его довольствие и хилый паек даже в кино девушку не всегда сводить удается. В ответ начальник обозвал его безграмотной деревенщиной и сказал, что счастье не в пайках и довольствии, а в смекалке.

Подзуживаемый любовным томлением, а еще пуще корыстью, шофер попросил начальника разъяснить намек, и тот на голубом глазу высказал свои соображения. Ничего не стоит, заявил собесовец, прибрать к рукам пенсию Дульского и узаконить свое положение на его жилплощади, став опекунами старика. Для этого достаточно доказать, что дедок выжил из ума и требует постоянного присмотра. Неужто это так просто? — подивился шофер. Да чего уж проще, подтвердил собесовец. Скажем, сообщить куда следует, что нет у Дульского никакой памяти. В его-то лета́ этакая неприятность со всяким приключиться может. Шофер усомнился, да как же это организовать, когда головой старикан еще ого-го? Ну, например, предложил доброхот, подстроить так, будто старик начал забывать запирать свой сейф, о сохранности которого, как всем известно, раньше чрезвычайно пекся. Сделать копию ключа и втихаря открывать железный шкаф. Через несколько таких мистификаций старый хрыч и сам уверует в свою малахольность и сопротивляться решению медицинской комиссии не станет.