Книга Вдыхая тень зверя, страница 179 – Евгения Якушина

Ежась от утренней сырости, Дмитрий Николаевич спрыгнул с подножки и тут же едва не оказался смят рвущейся в вагон бабой с огромной корзиной в руках, из которой едко тянуло вяленой рыбой. Баба обругала Руднева недобитым буржуем, а когда в ответ он, приподняв шляпу, не без ехидства проговорил: «Excusez-moi, Madame!»^[114], еще и пожелала сдохнуть окаянному. Затем, с трудом протиснув корпулентный зад в узкий дверной проем, торговка двинула по вагону, бойко и крикливо предлагая свой товар.

На платформе возникло оживление. Пассажиры входили и выходили, тащили багаж и лениво, видать по причине раннего часа, переругивались. Кто-то торопился в поиздержавшийся в условиях пролетарской революции буфет, кто-то торговался с кантюжниками, продававшими всякую домашнюю снедь и самогон.

Руднев размеренным шагом двинулся от первого вагона к концу поезда.

Первым он заметил Савушкина, который, балагуря и рассыпая соленые шуточки, пытался выменять на папиросы у смешливой молодки кулек вареной картошки. Взяв торговку не столько выгодной меной, сколько сокрушительным обаянием, Савелий Галактионович получил свое и расположился для завтрака на стоящей поблизости скамье. Когда Дмитрий Николаевич поравнялся с ним, Савушкин невзначай оторвался от трапезы и указал взглядом сперва на ближайший вагон, а потом на соседний, подле которого Руднев разглядел знакомую высокую и худую фигуру.

Белецкий вид имел скучающий. Без всякого интереса он разглядывал здание вокзала и суетящихся на платформе граждан. Лишь на мгновенье его равнодушный взгляд задержался в той точке пространства, где праздно фланировал Руднев, а Савушкин со свойственным молодому организму аппетитом уплетал картошку. Белецкий увидел обоих и понял, что и они его видят.

Оставалось найти четвертого члена команды, внешность которого была известна только Дмитрию Николаевичу, и то по описанию из личного дела. Вопреки ожиданиям, это оказалось совсем нетрудно.

Из общего вагона выскочил нескладный молодой человек в студенческой шинели без петлиц. Сделал он это так неловко, что было ясно: парня грубо выпихнули, поскольку он мешался в дверях.

Двадцатипятилетний Платон Мартынов выглядел значительно моложе своих лет, так что мог сойти не то что за студента, но даже за гимназиста. Лицом юный чекист более всего напоминал барчука с парадного портрета восемнадцатого века: те же ангельские кудри, те же пухлые, румяные и гладкие, как у девицы, щечки и те же телячьи глаза с огромными бархатными ресницами.

Оказавшись на платформе, Платон тут же начал вертеть головой, шаря по толпе очумелым взглядом, и, обнаружив наконец Руднева, сперва просиял, а после, глупейшим и очевиднейшим образом симулируя безразличие и фальшиво насвистывая Венгерский танец Брамса, двинулся в сторону Дмитрия Николаевича.

Руднев мысленно застонал. Такого балбеса он не то что не ожидал, но даже не мог себе вообразить. В голове Дмитрия Николаевича на полном серьезе промелькнула мысль, что хорошо бы подстроить как-нибудь так, чтобы этот революционный недоросль прямо тут, в Твери, отстал бы от поезда.

Тем временем товарищ Мартынов был уже совсем близко к Рудневу. Молодой человек демонстративно смотрел в сторону, но при этом так косился на Дмитрия Николаевича, что, право слово, рисковал заработать косоглазие. Руднев понял: если позволить Платону подойти вплотную, тот непременно сморозит какую-нибудь глупость, выдав и себя, и Дмитрия Николаевича с головой. Конечно, возможно, за ними никто и не следил, и вообще никаких эсеров и прочих заговорщиков в поезде не было, но рисковать он не хотел, поэтому развернулся и пошел по направлению к своему вагону.