Книга Вдыхая тень зверя, страница 177 – Евгения Якушина

И вот тут-то возникало слишком много вопросов, а следовательно и версий. Если ударившийся в бега Янсонс приходил к Строкиной, то что их связывало, помимо службы в ЧК? Означала ли эта встреча причастность Анны к похищенному венцу и эсеровскому заговору? Как так вышло, что Янсонс и убийца находились в доме Строкиной в одно и то же время? Может быть, охотясь на Янсонса, фантом просто шел по его следу, а Анна оказалась случайной жертвой, не вовремя подвернувшейся невидимке под руку? Но как в таком случае удалось избежать смерти комиссару Янсонсу? Снова случайность?

Ни на один из этих вопросов у Дмитрия Николаевича ответа не было, да и сил искать их он в себе не находил. Слишком уж саднило душу от мыслей о воинственной, но хрупкой женщине с удивительными глазами искристого медового цвета.

Закончив с записями Трепалова, Руднев взялся за бумаги от Горбылева.

Александр Федорович сделал для него выписки из трех личных дел: Балыбы, Янсонса и некоего Платона Ивановича Мартынова. Возле последнего имени стояла приписка: «Замена Строкиной А.».

Описание и характеристика четвертого члена команды Дмитрия Николаевича крайне изумила.

Двадцатипятилетний Платон Мартынов поступил на службу в ЧК всего пару недель назад. Все это время молодой человек числился исключительно по канцелярской части и не касался никаких оперативных дел. До этого с пятнадцати лет Мартынов работал в типографии, где его и закружила революционная вьюга, превратив из ученика наборщика в помощника составителя прокламаций.

Собственно, этим революционная деятельность товарища Платона и ограничивалась до тех пор, пока кто-то из его более боевых товарищей не порекомендовал аккуратного, грамотного и политически подкованного молодого человека в канцелярию ЧК.

Перечитав характеристику Платона Ивановича дважды, Руднев задумался. Понятно, что одной из причин столь странного выбора со стороны Горбылева, как и в случае со Строкиной, был тот факт, что молодой канцелярист вряд ли мог быть участником какого-либо заговора. Однако Дмитрию Николаевичу виделся в решении Александра Федоровича и другой резон, вот только он никак не мог определиться, какой из двух вероятней. Либо начальник особо секретного отдела давал Рудневу полный карт-бланш, сведя роль чекистов в операции к формальному присутствию представителя от их ведомства. Либо Горбылев всерьез опасался, что миссия в Петрограде может закончиться для ее участников фатально, и не хотел рисковать кем-то из по-настоящему ценных сотрудников.

Как бы то ни было, подумал Дмитрий Николаевич, главное, чтобы этот помощничек не оказался обузой, вздумав командовать или, того пуще, геройствовать в самый неподходящий момент.

Отложив личное дело Мартынова, Руднев принялся изучать выписки из дел Балыбы и Янсонса. Они были скудными и с большим количеством купюр, за которыми, очевидно, скрывались сомнительные эпизоды биографии комиссаров. Что поделаешь, революция — дело не только идейных героев, но и отъявленных негодяев! Дмитрию Николаевичу это было хорошо известно хотя бы даже по печальной статистике кровавых эксов^[112] и политического террора, не говоря уже о личном опыте общения с отдельными представителями рабоче-крестьянской власти.

Балыба, как уже ранее выяснил Трепалов, был сиротой, воспитанным в богадельне. Сведений о его детстве и юности в бумагах не содержалось, скорее всего, мальчишкой он оказался на улице и весь его нежный возраст прошел среди ворья и прочего криминального контингента. В революцию товарищ Балыба пришел только в двадцать семь лет и сразу оказался в боевой ячейке, функции которой не раскрывались, но, судя по тому, что действовала она то в Новгороде, то в Одессе, то в Варшаве, то в Екатеринодаре, то есть в городах, отличавшихся не столько революционной, сколько торговой и банковской активностью, задачей боевой ячейки были как раз экспроприации. Три раза Балыба оказывался под арестом, дважды бежал, а как выпутался в третий раз, личное дело умалчивало. Ни в тюрьме, ни на каторге он так и не побывал, зато несколько раз выезжал за границу, организовывая в период Великой войны коридор для политических эмигрантов, решивших вернуться в Россию и подпалить наконец фитиль народного гнева.