Книга Чудно узорочье твое, страница 3 – Татьяна Луковская

— Еще скажи — не велено, — усмехнулся Святослав.

— И это тоже, — не поддержал шутку Еремей.

«А ведь она рада будет, ежели меня в деревянной колоде привезут, — не к месту пришла Святославу дурная мысль. — Нет, ясное дело, и себе в том не сознается, поплачет для порядка. Благочестивым женам положено по мужу убиваться. Обедню заупокойную отслужить велит, милостыню на паперти щедрой ручкой раздавать станет, на гробницу белокаменную не поскупится… а уж потом и в заветный монастырь, в тишину кельи, дорожку в райские кущи топтать. Вишь, я ей дорогу к ангельскому обличью закрываю, живу да никак не помираю». Любит ли он Евдокию? Любил. Матери почти не помнил, тянулся к женскому теплу, ласки желал, деток хотел, а она… Не время сейчас думать о бабе. Людей сейчас на смерть вести.

Святослав окинул внимательным взглядом выстроившиеся полки, вынул из ножен меч, махнул им, разрубая воздух, и первым понесся на врага, оставляя советы опытного воеводы за спиной.

2

Булгары бились с одержимостью обреченных, это читалось в их наполненных яростью и отчаяньем очах. Каждый понимал — за спинами матери, жены, дети, и оттого надо сражаться с удвоенной силой и умирать, стиснув зубы, есть за что.

А Биляр на помощь так и не пришел, там, в столице, либо не слишком расторопны, либо разумно решили бросить русским дружинам Ошель, словно собаке кость, — пусть нагрызутся, зубы пообломают, сильный голод утолят, а там, глядишь, и восвояси уплывут. Что ж, разумно. Глупость тоже может быть разумной.

Святослав пытался лезть в самую гущу, без устали работал мечом, но Еремей, давший слово светлейшему Георгию, всегда был рядом, у правого плеча молодого князя, первым принимал самые опасные удары и не давал Святославу разгуляться, но злости на то не было, у каждого свой долг.

Низкий утробный рев на мгновение оглушил, сеча замерла, а потом булгары хлынули к граду, стремительно отступая. Вот так, крепко стояли, и побежали, ловя спинами русские стрелы!

— Что случилось⁈ — проорал Святослав Еремею.

— Решили, что осаду на стенах держать сподручней. Затворяться станут.

— За ними!

Русское войско кинулось в погоню, рассчитывая «на плечах» замешкавшихся ошельцев ворваться в город, но ворота закрылись раньше, отсекая и находников, и задние ряды земляков. Последних перебили быстро. Теперь ничто не мешало осаде.

Прикрываясь щитами, русское войско кинулось рубить городню[1], на головы им полетели стрелы, копья, а затем и бревна.

— Берегись!!!

Люди повалились, что деревянные чурки. Новый натиск. Крики. Зловещий стук топоров. Лязг железа. Кровь. Смерть. Ветер усилился, он гнал по небу угрюмые тучи, поднимал столпы пыли, швыряя ее в лица осаждавших.

— Навались!!!

Частокол городни поддался, из пролома просыпалась земля. Русичи полезли по образовавшейся насыпи. Сверху их накрыл дождь из стрел, но хлынувшую лавину уж нельзя было остановить. Топоры заработали с удвоенной силой, высекая россыпь щепок. Пролом расширялся. Булгары сгрудились, усиливая оборону. Началась рукопашная, с остервенением, скрежетом челюстей и предсмертной хрипотой.

«Была б каменной стена, вот так не прорвались бы. Камень — граду защита, — рассматривал Святослав зияющую в прясле[2] дыру. — Да где ж его набраться в лесных краях⁈»

— Жги! Жги!!! — заорал Еремей, видя, что владимирцы начали пятиться, уступая ярости булгар.