Книга Чудно узорочье твое, страница 58 – Татьяна Луковская

— Простыни себе оставь, вижу, что у тебя нет. Они стиранные, мать летом передавала, почти новые. И посуда мне ни к чему, лишняя тяжесть. И книги, может, для учебы пригодятся.

— Какая щедрость. Ничего ему не нужно, — снова начала накрывать волна раздражения. — Совсем ничего?

И опять молчание — эта его дурацкая привычка. Как удобно, просто не отвечать на нежелательные вопросы. Замолчал, а ты думай, что хочешь.

— Почему не хочешь перевестись работать сюда, в Коломенское, — совсем о другом начал Николай, — здесь есть вакансии. Рощин возьмет, Петя о тебе хорошо отзывался. Не пришлось бы лишний раз мотаться.

— Пока учусь, удобней в мастерских. Из университета легко добираться, даже пообедать успеваю.

Вот совсем они не о том ведут светскую беседу.

— Тебя били? — осторожно спросила она.

— Нет, что ты. Все нормально.

— Бараховского и Иваныча не выпустили?

Он отрицательно покачал головой.

— Пепельницу возьмешь?

— Нет, надо бросать эту дрянь. Уже настроился, а как-то не вышло.

Николай затянул шнурок мешка. Вещи собраны, можно уходить. Сейчас он уйдет, выйдет в эту дверь и затворит ее за собой.

— А у Наташи фонограф, — зачем-то начала рассказывать Лида. — Вчера Собинова ставили. Ария Надира, из «Ловцов жемчуга». Ты слышал?

— Звезды в небе мерцали над задремавшею землей, — пропел Николай, не попадая в ноты. — Я, помнишь, обещал, что ты попадешь в Юрьев. Я дал в Ленинград телеграмму Романову, он не откажет. Они заедут за тобой в апреле. Посмотришь на Георгиевский собор своими глазами, стоит того, — его губы подбадривающе улыбнулись, а глаза словно пеплом припорошило, и ничего за этим пеплом не разглядеть.

— О, где же ты, мечта моя, где вы, грезы любви и счастья, — пропела и Лида.

— Прощай, Лида, — накинул он мешок на плечо, обулся и сделал шаг к двери.

— Коля! — крикнуло само сердце.

Он повернулся.

— Если ты сейчас уйдешь и меня не поцелуешь, ты будешь жалеть об этом всю жизнь, — кинула она ему в лицо с отчаянной яростью.

— Если я тебя поцелую, ты сама будешь жалеть об этом всю жизнь.

— Вот так, все за меня решил. Да откуда тебе знать, о чем я буду, а о чем не буду жалеть⁈ — вцепилась она в ворот его пальто.

— Ты не понимаешь. Это же игра такая — «Кошки — мышки» называется, сегодня выпустили, завтра снова сцапают, и упекут подальше, если… Не хочу потянуть тебя за собой, слышишь, не хочу для тебя такого. У тебя все есть для счастья, живи.

— А все ли?

— Мне пора, я уже наболтал лишнего, — он мягко отстранил ее руки.

— Поцелуй меня, — приказала Лида, властно гипнотизируя его.

И он поцеловал, не устоял. Она добилась своего, упрямая девчонка, всегда настырно пробивавшая дорогу к своей цели. Первый в ее жизни поцелуй. Совсем не такой, как мечталось в глупых девичьих мечтах — несмелый, волшебный, романтичный, уносящий в мир грез. Он был бы таким тогда, летом, на крыльце дома баб Даши, если бы Коля решился, если бы в ту роковую ночь он выбрал ее. Теперь романтика была бы глупой, даже пошлой. Колмаков целовал Лиду, как мужчина целует свою женщину, желанную до головокружения, ураганным порывом выдавая себя с головой. Еще и еще, покрывая щеки, шею цепочкой поцелуев, снова припадая к губам.

— Лида, прости меня, — прошептал он, выпуская ее из объятий, и выбежал за дверь.