Книга Там, за Вороножскими лесами, страница 40 – Татьяна Луковская

— Ушли они в степи, я сам видел, – мрачно произнес Демьян.

— А все ли?

— Она сказала, брата у нее бродники убили, я ей верю?

— Может, и убили, не поделили чего промеж собой.

— Со стены его стрелой сняли.

— Тем более, в бою свои нечаянно попали. В сечи чего не бывает, сам знаешь. Любовь тебя слепит, а мне все видно. Отчего себя не назвала, коли ты ей приглянулся, отчего мальчонка испугался, когда ее опознал, отчего в церкви не была, отчего сама не пришла, а холопку прислала? – князь хладнокровно загибал пальцы. – Не знаешь? А я скажу тебе, нет ее на заставе, весточку снесла, кому нужно, да опять в лес ушла, где стан у них. Сходится все, как не крути.

— То тебе обидно, что она не тебя выбрала!

Александр скрестил руки на груди:

— Больно она мне нужна. Можешь не верить, а другого объяснения нет.

Демьяну стало холодно в сильно натопленной горнице. Все действительно сходилось, другие объяснения не шли на ум.

— Дозволь, пойду я, княже, – он поднялся, как во сне, натянул кожух, бережно взял рубаху и пошел к двери.

— Робша, да не переживай ты так-то. Забудешь, – виновато окликнул его князь.

Демьян молча вышел.

На дворе на него опрокинулось огромное звездное небо. Тонкий ущербный месяц ухмылялся парню из-за церковной колокольни. Вечности не было дела до терзаний ничтожного человечишки. «Господи, – мысленно прокричал Демьян, вглядываясь в далекие огоньки, – что ж делать-то теперь!?» Дочь воротника – это еще куда ни шло, но привести в родительский дом дщерь душегуба, того, кто, возможно, божий монастырь разорял, кровь невинную проливал, – это совсем другое дело. Можно ли ради любимой на позор всю семью обречь? «Но ведь она не виновата, что у нее отец такой, да может она и не знает о делах его ничего?»

— Робша, ты от князя? – услышал Демьян голос земляка. Это один из ольговских бояр Миронег спешил по двору к княжеской избе.

— Да, – мимодумно обронил Олексич.

— Все о семье кручинишься? – сочувственно похлопал парня по плечу Миронег. Он был одних лет с отцом Демьяна и от того относился к молодому боярину покровительственно. – А ты не кручинься, уныние – страшный грех. На Бога положись. Ибо сказано в Писании…

Олексич в пол уха слушал последовавшее далее длинное поучение. «Вот он первый меня отцу и выдаст. Скажет: «Чадо твое совсем стыд потеряло, татя дщерь в подружьи^[43] взял». И проповедь вот такую не хуже здешнего попа Леонтия прочитает». Демьян уныло махал головой, делая вид, что слушает.

— Хлеб! – вдруг вскрикнул он.

— Что хлеб? – остановил словесный поток Миронег.

— У князя хлеб пшеничный есть, остался еще кусок и мед. Ты поди, Миронег Военежич, побалуйся, князь уважит.

— Откуда ж у князя богатство-то такое? – подивился старый боярин. – Ладно, пойду, проведаю. Я и так шел насчет лова завтрашнего потолковать. Слышал же, на ловы идем?

— Слышал, слышал, – Демьяну не терпелось отвязаться от словоохотливого Военежича.

«Хлеб теплый еще был! – ликовал он в душе. – Теплый! Значит отсюда из городца, а то бы остыть успел. Никакая она не бродникова дщерь, а дочь мужа какого нарочитого^[44] при воеводе местном. И пара для боярина ольговского самая что ни наесть подходящая… Ну, почти подходящая, да уж улажу как ни будь… А рубаху она из приданого своего достала, что для мужа заготовила. Стало быть, люб я ей, очень люб! Ох, зеленоглазая!» Он прижал заветный подарочек к груди. Сердце весело прыгало, мир снова стал прекрасен и ярок.