Книга Там, за Вороножскими лесами, страница 59 – Татьяна Луковская

— Агаша, прости меня, прости… Я виноват, но я не хотел.

— Сменял ты меня, на князя своего сменял, так чего ж тебе еще надобно? – голос девы дрожал.

— Не мог я от всего отказаться, да не только в князе дело, я сын единственный, отец, мать за мной, сестры. Здесь остаться – значит их бросить. Того я не могу!

— А вот я ради тебя все бы бросила, – в шепоте Агафьи слышалось презрение.

— То бабья доля, совсем другое.

— Другое?! – шепот сорвался на крик. – Моего отца значит можно опозорить, то другое?!

— Я твоему отцу бесчестья не хотел.

— Да что ты? – всплеснула руками Агафья и тут же, пошатнувшись, опять вцепилась в доски. – Видно хмель тебе память укоротил. Уходи, не нужен ты мне.

Парень глотнул сырого воздуха.

— Не нужен, стало быть, – мотнул он головой, стараясь сбросить с себя хмельной угар. – За другого пойдешь?

— Пойду! – с вызовом эхом ответила дева.

— Другой теперь вместо меня тебя будет…

Даже с высоты забора было видно, как побелело лицо девушки, как она вся напряглась в ожидании страшного признания. Демьян сразу протрезвел. Оглянувшись, он, наконец, заметил большую толпу зевак у себя за спиной: перешептывающиеся бабы, скалящиеся детишки, ухмыляющиеся вои из дружины Святослава.

— Другой вместо меня тебя под венец поведет. Прощай, – исправил парень неосторожные слова.

Умывшись грязным талым снегом, он, не оглядываясь, побрел прочь.

— Ну, что стоите?! – неожиданно крикнул в толпу Горшенька. – Хмельного никогда не видели? А ты – дура! – крикнул он безо всякого почтения дочери воеводы и побежал догонять боярина.

Зеваки, перешептываясь, стали расходиться. Голоса быстро смолкли в отдалении. А за глухим забором, сидя на собачьей будке, скрытая от злого любопытства, горькими слезами давилась Агаша.

«Когда снег по осени землю накрыл, он был белый, пушистый, глаз радовал, а теперь-то что?»

Демьяна беспощадно рвало. Он с трудом успел забежать за угол клети, чтобы не позориться перед дружиной. Бражка попросилась наружу, за ней рвались и кишки. Где-то за спиной уже подкрадывалась головная боль, готовая вонзить острые иглы похмелья.

Его вои толпились поодаль, озадаченно переговариваясь.

— Ушицы ему нужно поесть, такой улов вчера притащили, а он даже не притронулся, – вздохнул Горшеня.

— Кваску бы ему сейчас, да где ж взять? – Первуша зло сплюнул. – Все у них здесь дрянь, и бражка их – дрянь!

— Да, все – дрянь, – поддакнул ему Пронька, – беда, вот только девки больно хороши.

И тут же получил подзатыльник от десятника.

— Я же правду сказал? Были бы девки похуже, так и бражку пить бы не пришлось.

— Молчи уж.

Из-за угла вышел осунувшийся Демьян.

— Полегчало? – посочувствовал Первуша.

— Полегчало, – сухо ответил боярин, избегая смотреть дружинникам в глаза.

— Умыкать будем? – бесцеремонно спросил Проня, отойдя от десятников на безопасное расстояние.

— Нет, ей того не надобно… Воды притащи умыться и рубаху чистую, да живей, а то на службу опоздаем.

Олексич старался делать вид, что ничего не случилось, все как прежде. Но чем больше он прилагал усилия, тем явственней проступало уныние.

В церкви Демьян сразу заметил ее. Он не смотрел, отворачивал голову, пытался состроить равнодушие, но все равно краем глаза невольно ловил завернутую в аксамитовые одежды тонкую фигуру. Агафья на этот раз не пряталась промеж старух, не перешептывалась с бойкими девками, она стояла, гордо вскинув голову, рядом с мачехой в первом ряду от алтаря, там, где и положено было по праву занимать место дочери хозяина заставы. Красавица тоже не смотрела в сторону Демьяна, но он был уверен… да уверен, что и Агаша чувствует его присутствие.