Книга Беглая целительница для дракона, страница 35 – Виктория Серебрянская

Не зная, как избавиться от неприятного, тягучего чувства, поселившегося с ночи в груди, я начала учить Тильду основам асептики. Она слушала, открыв рот, и старательно запоминала, что «грязные руки — это яд для раны». Снаружи Кьельберга стояла мертвая тишина. Даже ветер перестал выть в бойницах. Казалось, сама крепость затаила дыхание, ожидая, когда закончится мой «испытательный срок».

К вечеру третьего дня я сидела за своим столом, перебирая стопку чистых холстов. Работа была сделана. Лазарет был готов. Я была готова к ревизии. И уверена: завтра утром лорд-протектор придет за обещанным результатом.

После ужина третьего дня я сидела за своим столом, скрупулезно внося в журнал все, что у меня имелось на хозяйстве в данный момент, и раздумывая, что делать с приглашением на чай завтра к супруге одного из офицеров. Это было не первое приглашение. И я вполне могла понять желание местных «леди» познакомиться с новенькой поближе. Вот только у меня такого желания не возникало. И я вполне успешно уклонялась до этого от встреч, прикрываясь необходимостью привести лазарет в должный вид. К несчастью, прикапываться больше было нечем. Лазарет сиял чистотой, раненных я всех уже отпустила, и, если этой ночью ничего не случиться, отговорок у меня больше не будет. А мне не очень хотелось идти на чаепитие и сидеть под чужими взглядами как на иголках, опасаясь сделать или сказать что-то не то. В лазарете Тильде и остальным было совершенно наплевать, как и что я скажу, лишь бы раненных врачевала хорошо и вовремя. А вот светский салон, пусть и на границе королевства, это совершенно другая история…

Я не желала обитателям крепости ранений и смерти. Но обрадовалась, грешным делом, когда тишину, к которой я уже успела привыкнуть, разорвал тревожный гул рога на надвратной башне. Точно та же заунывно и тоскливо рог гудел в ночь моего прибытия в Кьельберг. И я сердцем почуяла: что-то случилось.

Впрочем, это не был боевой клич, зовущий к стенам. Звук был коротким, прерывистым — сигнал, что к воротам кто-то прибыл. И все же в душе что-то нехорошо сжалось.

— Почтовая карета? — Тильда, остававшаяся со мной, будто преданная горничная, замерла с тряпкой в руках, прислушиваясь. — Рано вроде. Она по каждому четвертому дню обычно, а сегодня едва второй к закату склонился.

Мы переглянулись. В Кьельберге любое нарушение расписания не сулило ничего хорошего. Впрочем, ни Тильда, ни я не помчались к воротам. Если что, нам сообщат. Лучше будет оставаться на месте. И я не ошиблась.

Спустя десять минут дверь лазарета с грохотом распахнулась. На пороге стояли двое караульных, поддерживающих под руки почти висящую на них женщину. Незнакомка выглядела живым воплощением ужаса: дорожное платье превратилось в непонятные грязные лохмотья, чепец сбился набок и выглядел грязней, чем тряпка в руках Тильды, а выглядывающее из-под него и растрепанных волос лицо было бледным, как свежая известь на моих стенах. Но страшнее всего были ее руки — она вцепилась в свой ридикюль скрюченными пальцами с такой силой, что костяшки побелели.

— Леди целительница! — выдохнул один из солдат. — Нашли ее у самого рва. Лошадь прискакала одна, в пене, со сломанными постромками. Женщина в беспамятстве цеплялась за ее гриву, только-только глаза открыла.