Книга За секунду до любви, страница 250 – Вирсавия Вайс

И этого пока что было достаточно, чтобы ползти. Чтобы выжить. Чтобы бороться до конца.

А для этого нужно двигаться вперёд, не останавливаясь ни на секунду.

Сколько я ползла, даже не знаю. Но под конец я не чувствовала уже ничего… Вообще, было такое ощущение полного отупения. Когда ты даже уже не понимаешь: наяву всё это или нет. Двигаешься вперед или стоишь на месте. Реальность и нереальность переплетаются в такой плотный комок, что грань между ними стирается. Совсем.

Боли уже не было. Вернее, она была, но растворилась в густом тумане, затянувшем сознание. Каждая кость, каждый мускул кричали о своём, но эти крики доходили до меня как бы через толстое стекло. Главным стало одно: двигаться вперёд, пока хватит сил!

Я выползла на просеку, оставляя за собой тёмную борозду на инее. Руки, ободранные о корни и камни, больше не чувствовали холода. Они просто механически цеплялись за землю, подтягивая вперёд неподъёмное тело.

Три тёмных силуэта. Два — почти развалины, с провалившимися крышами, зияющими чёрными глазницами окон. Но третий… В нём горел свет. Тусклый, маслянистый, дрожащий — может, керосиновая лампа или слабая лампочка на дизель-генераторе. Неважно. Это был маяк. Признак того, что где-то рядом есть тепло.

Жёлтый квадрат в черноте. Окно. Жизнь.

И, возможно, люди.

«Возможно» — самое страшное слово в моей ситуации. Это могли быть они. Те, кто ищет. Это мог быть просто старик-отшельник, который не поймёт, что со мной, или испугается. Но выбора не было. Лес, холод и те, кто рыскал в темноте с фонарями, оставляли только один путь — к этому жёлтому квадрату.

Я подползла ближе, прячась в тени полуразрушенного сарая. Домик был маленьким, бревенчатым, с покосившейся трубой. Сквозь заиндевевшее стекло видно было движение. Чья-то тень мелькнула внутри. Не резко, не по-военному. Медленно, как бывает у уставших или пожилых людей.

Собрать последние силы. Подняться. Постучать. Или… Или просто рухнуть на порог, и пусть решают мою судьбу сами. Мой разум, лишённый памяти, работал на чистом инстинкте. Инстинкт говорил: иди к свету.

Я сделала последний рывок, подтянувшись за скользкое бревно стены. Ноги подкосились, и я грузно осела у самой двери, прислонившись спиной к холодным доскам. Из груди вырвался не то стон, не то вздох.

За дверью наступила тишина. Тень внутри замерла. Они услышали.

Потом — скрип половиц. Тяжёлые, шаркающие шаги. Щелчок засова.

Дверь открылась не сразу, а настороженно, на цепочку. В проёме приоткрытой створки показалось лицо — морщинистое, обветренное, с мутными, но внимательными глазами. Мужчина… Уже далеко за… Седые волосы, убранные назад, закрывающие серебристыми прядями проплешины, беззубый рот, ввалившиеся щёки, покрытые такой же серебристой щетиной. Он всматривался в темноту, потом наклонил голову и посмотрел на меня, сжатую в комок у его ног.

— Батюшки… — хрипло выдохнул он, и цепочка загремела. Дверь распахнулась шире, хлынувшая волна тепла и запаха печки, варёной картошки и теплого хлеба обожгла моё ледяное лицо. — Мать честная, и откуда же ты тут взялась, деточка? — он снова поднял голову, вглядываясь в ночь. — И ведь на столько верст рядом ни души! Как выжила-то в лесу?

Я попыталась что-то сказать, но из горла вылетел лишь булькающий хрип, раздирающий грудь. Я подняла на него глаза, полные немой мольбы и животного страха. Положив грязную, всю израненную, покрытую кровавой коркой руку на свой живот, просто закрыла глаза и запрокинула голову, прислоняясь затылком к стене. Всё… Мне уже всё равно. Тело, достигнув финишной черты, просто отключалось, опуская тумблер за тумблером. С тихими щелчками: щёлк, щёлк, щёлк…