Книга За секунду до любви, страница 256 – Вирсавия Вайс

— Пять минут. — послушно пропыхтела я, выгибаясь в пояснице, смахивая со лба прилипшие пряди.

— Минут сорок.

— Сейчас, Василий Кузьмич, я мигом, — улыбнулась ба. — У меня уж всё как неделю готово. Думала, не успеешь прийти, да самой придётся.

— И что? — Он хохотнул. — Ты у нас акушерка от бога.

— Ой, не мели дурного... Когда это было-то? Лет двадцать назад последнего приняла.

— Опыт да талант не пропьёшь., и за печкой не спрячешь. — Отрубил Кузьмич, кивая на кровать. — Давай, Мария Батьковна, в сорочку переодевайся и на кровать.

Боль.

Она была не просто ощущением. Она была всепоглощающей стихией, бескрайним океаном, в котором я тонула. Каждая схватка накатывала, как чудовищная, раскалённая волна, выламывая меня, выворачивая внутренности наизнанку. Я впивалась пальцами в грубый холст простыни, и ткань рвалась с тихим, жалким треском. Зубы сжимались так, что на губах выступила медь крови — моей собственной, терпкой и тёплой.

— Дыши, девочка, дыши, не зажимайся! — голос Кузьмича доносился, перекрывая гул в ушах, как сквозь толщу воды. Его руки, огромные и твёрдые, лежали на моём напряжённом, ходящем ходуном животе, направляя, поддерживая. — Вижу головку! Сейчас начнётся схватка — тужься изо всех сил! Осталось совсем немного. Ты молодец, девочка! Давай... Ещё...

Но сил не было. Была только белая, ослепляющая, разрывающая на куски тело агония. И в её вспышках, как молнии в грозовой туче, проносились видения. Ломаными файлами, кусками дикой мозаики.

Тёмный подъезд. Его глаза — холодные, оценивающие. Первая искра того безумия, что позже станет моим воздухом.

— Тужься! — рёв Кузьмича врезался в кошмар. Я вскрикнула, и крик слился с ослепляющей болью, выгибая спину дугой. Простыня окончательно поддалась, разорвавшись лентами, оставив в ладонях куски ткани.

Тихий, раскатистый смех. Его смех. Низкий, надтреснутый, когда он нёсся на байке, а я, обняв его, уткнувшись носом в широкую мужскую спину, вдыхая его запах, такой... невероятный, мужской и сводящий меня с ума... Я тогда не боялась ничего. Потому что рядом был он. Его губы на моей шее. Его рука, держащая мою ладошку. Его горячий, лишающий меня сил шёпот: «Детка...»

— Сильнее! Вот так! Молодец!

Новая волна, ещё более чудовищная. Казалось, тело разорвётся пополам, не выдержав этого чудовищного давления. Я закусила уже прокушенную губу, и новая струйка крови потекла по подбородку. В глазах потемнело. В ушах зазвенело.

Взрыв. Огненный шар, поглощающий машину. Чёрный дым, застилающий небо. Снег летящий в меня, осколки, пронзающие спину, глухой удар и темнота.

— Нет! — вырвалось у меня, но это был уже не крик, а хриплое, отчаянное отрицание. Не этому. Я не для этого выжила. Не для этого терпела удары, ползла по лесу, боролась за каждый вздох.

— Для ребёнка, Маша! — крикнула бабка Лида, и её голос, обычно тихий, прозвучал резко и властно. Она прижала прохладную, мокрую тряпку ко лбу. — Тужься для дитятки! Выталкивай!

Дитятко. Это слово пронзило мрак боли, как луч. Не «оно». Не «плод». Дитятко. Наше. Моё и... его. Того, чьё имя всё ещё пряталось в самой глубине, заваленное обломками памяти, но чья суть — сила, ярость, любовь — была со мной здесь и сейчас.

Я собрала в кулак всё, что осталось. Каждый обрывок воли, каждую крупицу отчаяния, всю ту дикую, материнскую ярость, что поднималась из самых глубин. И с рыком, в котором смешались боль, страх и безумная надежда, вытолкнула.