Книга За секунду до любви, страница 257 – Вирсавия Вайс

Мир перевернулся, сжался в точку невыносимого, разрывающего давления — и лопнул.

Тишина. Настоящая, глубокая, оглушающая. Боль отступила, оставив после себя лёгкость, странную и пугающую. Я лежала, не дыша, уставясь в потрескавшиеся балки потолка, ожидая... чего?

И тогда он раздался. Не крик. Плач. Тонкий, чистый, невероятно громкий в этой тишине. Звук новой жизни, ворвавшейся в мир с протестом и требованием.

— Девочка, — устало улыбнулся Кузьмич, передавая её ба. — Красавица. Голосистая. Вся в мать.

Бабка Лида уже возилась вокруг неё, обтирала, пеленала. Потом положила на мою грудь этот маленький, тёплый, дышащий, деловито копошащийся в пелёнке комочек.

— Титьку дай ей. — улыбнулась она, отворачивая кончик пелёнки.

Я посмотрела на неё. На сморщенное, недовольное личико. На тёмный, ещё влажный пушок на голове. На крошечные, сжатые кулачки. И всё внутри перевернулось.

Она тихонько захныкала, и я тут же приложила её к груди, с невероятным трепетом глядя на то, как она обхватила своими губками мой сосок, с таким важным видом, что я тихонько засмеялась, тут же закусывая губы, боясь спугнуть это волшебное мгновенье.

Боль, страх, потерянная память, враги, погоня — всё это разом отступило на второй план, стало далёким и неважным. Потому что здесь, на моей груди, лежало самое настоящее чудо. Живое, хрупкое, беззащитное и невероятно сильное. Моя дочь.

Слёзы хлынули ручьём, тихие, очищающие. Они смешивались с потом, катились по моим щекам, но это... Это было неважно. Я прижалась губами к её макушке, вдыхая этот божественный, ни на что не похожий запах — молока, чистоты и новой жизни.

Кузьмич, вытирая руки, смотрел на нас. В его глазах, уставших и мудрых, светилось глубокое, спокойное удовлетворение.

— Вот и нашла, — сказал он тихо, больше сам себе. — Самую главную дорогу.

За окном выла метель, запирая нас в этом коконе тепла, умиротворения и...любви. Здесь, в глухой, заброшенной деревне, в этом старом, затерянном в дремучем лесу домике, на скрипучей кровати, бушевала другая буря. Буря тихого, всепоглощающего, абсолютного счастья. Оно было куплено дорогой ценой. Но оно того стоило. Каждой капли крови. Каждой слезы. Каждого вспыхнувшего в агонии обрывка памяти. Потому что теперь у этой памяти, у этой боли, у этой жизни — было лицо. Маленькое, красное, недовольное и самое прекрасное на свете. Личико моей дочери.

Как жизнь так может измениться? Сразу? Бесповоротно? Раз и навсегда? Я даже не знала об этом. Память возвращалась, заполняла белые пятна постепенно, выстраивая всё в логическую цепочку. Господи, какой я была дурой? Всё что-то трепыхалась, и к чему всё это привело? Хотя...

Улыбнулась. Если бы я была другой, разве у меня появилось бы это чудо, которое сейчас плавающими глазками следило за моими руками, укачивающими колыбель, привязанную к потолку за длинное полотенце.

Дед притащил её с чердака ещё неделю назад, намыл и высушил на печке. Бабка Лида достала из огромного сундука комплект детского постельного белья ещё её сына, и сейчас Маруська сонно щурилась, хватая в кулачки пододеяльник, натягивая его на личико и тут же вереща.

Неделя...

Я мама уже неделю. Кузьмич выписал медицинское свидетельство о рождении, и мне, по большому счёту, было бы не плохо выбраться до администрации, но...