Книга Между (не)придуманная история, страница 99 – Луна Рэй

Он стоял, опираясь ладонью о холодный металл тренажёра. Того самого. Он не смотрел прямо на него — смотрел чуть в сторону, туда, где обычно ловил её отражение в зеркале.

«Глупо, — подумал он резко, почти зло. – Хватит».

Но тело его не слушалось. В груди стояла тяжесть, знакомая и неприятная. Это было не возбуждение и не тоска в привычном смысле — скорее чувство незавершённости, будто что-то оборвалось на середине фразы.

Он провёл рукой по лицу, задержал дыхание. В голове всплывали обрывки — её голос, взгляд, то, как она улыбалась сегодня, слишком спокойно, слишком мягко, словно всё было в порядке.

«Я всё испортил, — мысль возникла неожиданно ясно. - Я хотел как лучше. И снова сделал хуже».

Он вспомнил, как говорил невпопад, как путался, как чувствовал себя нелепым, почти мальчишкой. Как будто потерял контроль над собой именно в тот момент, когда хотел быть собранным.

— Чёрт, — пробормотал он вслух и тут же оглянулся, словно проверяя, не услышал ли кто-то. Но зал был пуст.

Маттео закрыл глаза.

И в этот момент воспоминание о ней перестало быть воспоминанием.Её присутствие накрыло его целиком — не картинкой, не фантазией, а состоянием. Он поймал себя на том, что дышит так, будто она рядом. Будто стоит на расстоянии вытянутой руки. Будто достаточно повернуть голову.

«Я бы сделал всё иначе, — подумал он вдруг без защиты, без привычного контроля. - Если бы был шанс».

Он не формулировал это как надежду. Это было скорее сожаление, настолько плотное, что оно стало почти физическим. И в этом сожалении было слишком много её.В эту же секунду Алёна, сидя в тёмной комнате, вдруг почувствовала, как напряжение в груди медленно ослабевает. Тепло осталось, но стало мягче, глубже, как после долгого, честного выдоха.

Теперь в ней было странное спокойствие — не радость, не облегчение, а ясность.Комната вернулась к своей ночной тишине.

А между ними — где бы они ни находились — осталось нечто невысказанное, но живое. Не обещание. Не план. А просто связь, которая уже не нуждалась в доказательствах.

Время на родине шло странно. Не быстро и не медленно — будто не по часам, а по внутренним состояниям. Дни сменяли друг друга, наполняясь привычными вещами: утренним чаем на кухне, короткими встречами, разговорами ни о чём и обо всём сразу. Но Алёна всё чаще ловила себя на ощущении, что она здесь — и одновременно не совсем здесь.

Она честно пыталась разобраться.

Писала. Много писала.

Иногда это были почти деловые заметки — списки, выводы, попытки всё рационализировать. Иногда — обрывки мыслей, фразы без начала и конца, вопросы, на которые не было ответов. Она садилась с тетрадью, открывала чистую страницу и говорила себе почти вслух:

— Так. Давай спокойно. Без драмы. Без накручивания.

И какое-то время это даже работало.

Но чем честнее она была с собой, тем яснее становилось другое: вернуться в Гватемалу и жить так, как раньше, уже не получится. Не потому, что появился Маттео.А потому, что она сама стала другой.

Алёна всё чаще ловила себя на этом ощущении — будто в ней сдвинулась какая-то внутренняя ось. Она стала тоньше чувствовать — людей, слова, паузы. Стала внимательнее к себе. К своим реакциям. К телу. К желаниям, которые раньше либо подавляла, либо объясняла «не сейчас».