Книга Инвентаризация чувств, страница 63 – Анастасия Рафаенко

Мы возвращаемся в зону с диваном. Рома садится на широкий подоконник, я — на плед, пахнущий шерстью и краской. Мы разговариваем. Боже, как же долго мы разговариваем. Не как на свиданиях, где каждый твой ответ — это проверка на профпригодность. Не как с Максимом, для которого я была лишь трамплином для самолюбования. Не так, как с Денисом, когда между нами незримо стояла его жена с детьми. С Романом разговор течет свободно: о картинах, о рабочих буднях, о том, почему на окраинах города всегда светлее, чем в центре. Моя фантазия уже рисует картины. Я представляю, как мы будем сидеть здесь зимними вечерами.

— У тебя не бывает плохих дней? — спрашиваю я, разглядывая его спокойное лицо.

— Бывают, конечно.

— Не похоже. Ты кажешься таким... цельным.

— Это потому, что ты видела меня всего три раза, — Рома улыбается. — Выборка нерепрезентативна, товарищ главный бухгалтер. Но вообще... Я просто не делю дни на плохие и хорошие. День есть день, в нем что-то получается, что-то нет…

— Легко говорить, если с детства все было нормально, — фраза срывается с моих губ быстрее, чем я успеваю ее обдумать.

Роман перестает улыбаться, но он не обижается, не замыкается в себе.

— Расскажи, — тихо просит он. Не «если хочешь». Не «не дави на жалость». Просто — расскажи. Как будто моя история — это сокровище, которое он готов бережно хранить.

И я рассказываю. Я не собиралась вываливать на него все это. Но плотину прорвало.

Сначала про красное платье.

Не знаю почему. Наверное, потому что оно проще, чем шкаф. Про пуговицы-вишенки, белый воротник, тетю Галю из Москвы. Про то, как впервые подумала, что красивая. Про мамино лицо в дверях. Слово «проститутка» я произношу сухо, почти бухгалтерски, как неприятный термин в отчете. А голос ломается на «вишенках». Почему-то именно пуговицы оказываются невыносимыми. Потом рассказываю про шкаф. Про зимние пальто, нафталин, разбитые тарелки. Про то, как безопаснее было не существовать. Потом про первые месячные, про мамино «смотри мне», про то, что тело стало не моим, а семейной проблемой. Потом про Сашу из техникума. Про кино, куда я не пошла. Про Антона из первой работы. Про все свои «я занята», за которыми не было занятости, только страх. Потом про родителей и деньги. Про таблетки, колеса, дачу, ресторан через выдуманную болезнь. Про «с наступившим тебя 32-летием», когда мне тридцать три.

Слова вырываются не по порядку. Без структуры, без логики и дат. Оказывается, у боли отвратительная первичная документация. Никаких реестров, просто груда рваных чеков. Я говорю и уже не слежу за тем, как это звучит. Роман сидит на подоконнике и слушает, не кивает с фальшивым сочувствием. Не перебивает словами «понимаю, у меня тоже такое было...». Не советует «отпустить и простить». Он просто слушает меня всем своим существом. Это физически ощутимо. Как тяжесть шерстяного пледа. Как горячая кружка в руках. Когда я, задыхаясь, замолкаю, в мастерской уже совсем темно. Кофе давно остыл.

— Это было несправедливо, — наконец произносит Роман.

Негромко. Без жалости. Просто как непреложный факт.

— Ты заслуживала другого, Кира.

Не «зато ты стала сильной». Не «родителей не выбирают». Не «это твой крест». Просто: это было несправедливо. И слезы льются сами, не истерикой на грани срыва, как на крыше после Кирилла. Просто скопленная печаль наконец нашла выход. Я сижу на диване, вцепившись побелевшими пальцами в глиняную кружку, и плачу, впервые в жизни не пытаясь сделать это тихо или красиво. Потому что мне больше не нужно притворяться.