Книга Инвентаризация чувств, страница 8 – Анастасия Рафаенко

Руки сами достают миску.

Мука. Яйца. Молоко. Сахар. Щепотка соли.

Я не планировала готовить блины. Но, кажется, в моей жизни многие вещи происходят именно так: голова еще не решила, а руки уже выполняют старую инструкцию. Первый блин шипит на сковородке. Запах поднимается теплый, домашний, почти детский — такой, каким детство должно пахнуть в нормальных семьях. Молоком, маслом, горячим тестом. Не спиртом от отца, не маминым криком, не страхом в шкафу.

Первые три блина выходят ровными, золотыми. Я складываю их на тарелку, накрываю сверху другой — чтобы не остыли. Потом жарю еще. И еще. Стопка растет. Тесто заканчивается, на тарелке лежит двадцать два блина.

Я пересчитываю автоматически.

Двадцать два блина на одного человека — многовато.

Ставлю чайник. Достаю варенье. Сажусь за стол, снимаю верхнюю тарелку — и останавливаюсь. Блины уже немного остыли. Не испортились, нет. Просто стали не такими. Края подсохли, поверхность из блестящей стала матовой. Три минуты назад они были мягкими, горячими, дышали паром. Теперь — пригодные, почти как надо.

Я смотрю на них и вдруг понимаю, что собиралась есть их потом. Пока закипит чайник. Пока достану варенье. Пока сяду правильно. Пока все будет готово. Я отложила даже горячий блин на потом… Самое простое удовольствие — взять пальцами прямо со сковородки, обжечься, прижать пальцы к уху, посмеяться с себя, съесть стоя — я тоже перенесла на потом. Как отпуск. Как платье. Как красную помаду. Как жизнь.

Беру верхний блин руками. Он уже не обжигает. Ем без варенья, без сметаны, просто так. Жую медленно.

Хороший.

Но даже пять минут назад был бы лучше.

Эта мысль почему-то задевает сильнее, чем должна.

Я живу «на потом». Готовлю «на потом», радуюсь «потом», покупаю «на случай», отдыхаю «после квартала», люблю — когда-нибудь, если заслужу. И «потом» никогда не наступает вовремя. К тому моменту все уже слегка обветрилось. Чайник закипает, щелкает. Я наливаю кипяток в кружку и думаю: сколько во мне таких блинов? Сколько всего хорошего я накрыла тарелкой, чтобы сохранить, и дождалась только сухих краев?

После завтрака открываю шкаф. Не по плану. Просто стою рядом и вдруг замечаю его так, как замечают старое пятно на стене: оно было всегда, но сегодня почему-то стало невыносимым. Распахиваю обе створки. Из шкафа на меня смотрит не пестрая палитра. Серое. Бежевое. Коричневое. Еще серое. Черное — не как цвет, а как отказ от цвета. Три юбки одного кроя: одна чуть темнее, две почти одинаковые. Блузки в ряд: белая, молочная, светло-серая, снова белая. Брюки прямые, темные, практичные. Чуть растянутый серый кардиган. Свитер цвета, который можно описать только как «хорошо, хоть не маркий». Пальто бежевое. Все куплено по акции, на размер больше, чтобы не обтягивало, не подчеркивало, не задавало вопросов.

Мой шкаф похож на архив осторожности.

Я провожу пальцами по плечикам. Ткань в основном синтетическая, гладкая, холодная, не мнется, не садится, не требует особого ухода. Вещи в моем шкафу подбирались лишь по одному принципу: минимум риска, максимум функции. В дальнем углу висит темно-синяя блузка с мелкими пуговицами. Та самая, которую я надела в день рождения. До этого она полтора года ждала случая в целлофане. Я сняла целлофан утром, расправила воротник, накрасила ресницы и пошла на завод. Никто не заметил, кроме Зинаиды Павловны.