Книга Я влюбилась не в того отца, страница 39 – Ауриния Лавр

После разрыва с Артемом я жила в состоянии глухой обороны. Каждое утро, входя в сад, я ожидала увидеть его машину у ворот, получить жалобу от заведующей, наткнуться на его улыбку в коридоре. Но дни шли, а он не появлялся. Варю приводила и забирала Ирина — тихая, благодарная, с каждым днем чуть более живая, чем накануне. Артем словно исчез. И это молчание было страшнее крика. Я знала: он готовит удар. Вопрос был только в том, когда и какой.

Я ходила на работу как на передовую. Улыбалась детям, проводила занятия, но внутри все сжалось в тугой, болезненный ком. Света старалась меня подбадривать, Лера звонила по три раза на дню, проверяя, жива ли я. Но я чувствовала себя стеклянной — прозрачной и хрупкой, готовой рассыпаться от любого неосторожного прикосновения.

Иван по-прежнему забирал Тимку вечером. Но теперь я замечала в его взгляде что-то новое. Не ту тяжелую подозрительность, к которой привыкла, а… внимательность. Он смотрел дольше обычного, как будто пытался прочитать что-то, скрытое за моей дежурной улыбкой.

Я старалась не попадаться ему на глаза. Не потому что боялась — после Артема я боялась только темноты и собственной доверчивости, — а потому что не хотела, чтобы кто-то видел меня такой. Разбитой. Опустошенной.

Но в тот вечер мне не удалось спрятаться.

Я задержалась после работы, перебирая папки с детскими рисунками. Нужно было отобрать работы для выставки, и я сидела в опустевшей группе, раскладывая листы на столе. Тима уже ушел, Света устало махнула рукой и убежала к автобусу. Я осталась одна.

В тишине было хорошо. Можно было не улыбаться. Можно было просто сидеть, смотреть на яркие детские каракули и позволить лицу наконец принять то выражение, которое оно хотело: усталое, печальное, постаревшее на десять лет за последнюю неделю.

Я не слышала, как открылась дверь.

— Вы одна?

Я вздрогнула и подняла голову. Иван стоял в проходе, держа в руках Тимкин рюкзак — видимо, забыли. В полумраке пустой группы он казался еще больше, еще мрачнее. Его темные глаза на секунду задержались на моем лице, и я инстинктивно отвела взгляд.

— Да, одна, — сказала я, пытаясь придать голосу бодрости. — Тима рюкзак забыл?

— Да.

Он не двигался. Стоял, прислонившись плечом к косяку, и смотрел. Не на рюкзак, не на рисунки, а на меня. Так, будто видел впервые. Или будто наконец решился разглядеть то, что раньше игнорировал.

Я замерла, чувствуя, как под его взглядом предательски краснеют щеки. «Соберись, Алиса. Он просто смотрит. Ничего страшного».

— С вами все в порядке? — спросил он. Голос был низкий, без привычной резкости.

— Да, — соврала я, слишком быстро. — Все хорошо.

Он помолчал. Молчание затягивалось, становилось неловким, почти давящим. Я уже открыла рот, чтобы попрощаться, когда он произнес:

— Вы плохо врете.

Я подняла глаза. В его лице не было насмешки. Только констатация факта. И что-то еще — что-то, что я не умела читать. Может, беспокойство. Или сожаление.

— Спасибо за заботу, — ответила я сухо, выпрямляясь. — Но я в порядке. Правда.

Он не поверил. Я видела это по тому, как его челюсть сжалась, как напряглись скулы. Он хотел что-то сказать, я чувствовала — слова буквально рвались наружу. Но он сдержался. Просто кивнул, взял со стола рюкзак и развернулся к выходу.