Книга Я влюбилась не в того отца, страница 47 – Ауриния Лавр

— С Артемом? Все кончено. Окончательно.

— Он вас не беспокоит?

— Пока нет, — я пожала плечами. — Но я не верю, что он просто так отстанет.

Иван кивнул, и его челюсть напряглась.

— Если будет беспокоить — скажите.

Это было сказано не как рыцарский жест, а как констатация. Как если бы он сказал: «Если пойдет дождь — возьмите зонт». Просто, факт.

— Скажу, — пообещала я.

Мы допили кофе. Тима доел зефирки. Пора было идти.

У выхода Иван задержался.

— Спасибо за кофе, — сказала я.

— Взаимно, — ответил он. Потом, после паузы: — Вы… хороший человек. Несмотря на все.

От этих слов у меня внутри что-то перевернулось.

— Вы тоже, — прошептала я. — Несмотря на все.

Мы разошлись. Он — к своей машине, я — пешком домой. Я шла и думала о том, как странно устроена жизнь. Месяц назад я боялась этого человека и считала его чудовищем. А сегодня я выпила с ним кофе и поняла, что он, возможно, один из самых честных и сильных людей, которых я встречала.

Отношения с Иваном после того кофе не стали вдруг теплыми и душевными. Они стали… другими. Более спокойными. Более человечными. Он теперь не просто кивал мне на прощание. Иногда говорил: «До завтра». Иногда спрашивал: «Все в порядке?» — и в его вопросе не было прежней подозрительности, была просто забота.

А я перестала вздрагивать от его ночных сообщений. Теперь они приходили не в полночь, а в девять-десять вечера, и звучали иначе.

«Тима сегодня ел плохо. Что давали?»

«Спасибо за сегодня. Он пришел домой счастливый».

Я отвечала так же коротко, но без раздражения. Иногда даже добавляла смайлик. Он никогда не отвечал на смайлики. Но однажды, после того как я написала «Не волнуйтесь, все будет хорошо», он ответил: «Понял».

Это было прогрессом.

А потом случился тот разговор с Тимой.

Мы лепили из пластилина. Он делал какую-то абстрактную фигуру, которая, по его словам, была «роботом-защитником».

— Алиса Сергеевна, — сказал он вдруг, не отрываясь от пластилина. — А вы будете моей мамой?

Воздух в комнате словно застыл. Света, сидевшая рядом, замерла с открытым ртом. Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки.

— Тимофей, у тебя есть мама, — мягко сказала я. — Катя. Она тебя очень любит.

— Мама далеко, — ответил он просто. — А вы — близко. И вы добрая. И пахнете вкусно.

У меня в горле встал ком. Я отложила пластилин и присела перед ним, чтобы быть на одном уровне.

— Тим, твоя мама сейчас поправляется. Она болеет, но она обязательно выздоровеет и будет с тобой. А я… я твоя воспитательница. И твой друг. Хорошо?

Он посмотрел на меня своими огромными, доверчивыми глазами и кивнул.

— Хорошо. Но вы все равно как мама. Только временная.

Он обнял меня за шею, пахнущий пластилином и детской нежностью, а потом побежал показывать своего робота другим детям.

Я осталась сидеть на корточках, и глаза мои были влажными. «Только временная». Детская логика была безжалостной в своей простоте.

Вечером я не удержалась. Когда Иван пришел за Тимой, я, помогая мальчику надеть куртку, сказала тихо:

— Иван Александрович, можно вас на минуту?

Он насторожился, кивнул и отошел с в сторону, чтобы Тима не слышал.

— Тима сегодня… спросил, буду ли я его мамой.

Иван замер. Его лицо стало совершенно непроницаемым. Только мышца на скуле дернулась.