Книга Я влюбилась не в того отца, страница 50 – Ауриния Лавр

— Проходи, — я пропустила его внутрь.

Он вошел, огляделся — бегло, по-военному, — и сел на край дивана, как будто готовый в любой момент вскочить.

— Ирина звонила? — спросил он без предисловий.

— Да. Встречаемся завтра. Она сказала, что Артем что-то затевает. Что-то связанное с Варей и… со мной.

Иван кивнул, сжав челюсть.

— Я навел справки. Он подал на развод. По-настоящему.

Я остолбенела.

— Что? Но… почему сейчас?

— Потому что ты вышла из-под контроля, — холодно констатировал Иван. — Ты перестала быть полезным свидетелем. Стала угрозой. Теперь ему нужно создать новую картину для суда: «Бывшая воспитательница, которая оклеветала меня из мести, когда я отказался от ее ухаживаний». А новая женщина, скорее всего, уже найдена. Репетитор по музыке или что-то в этом роде.

От его слов стало физически плохо. Это было настолько цинично, настолько расчетливо, что не оставляло сомнений.

— Что мне делать? — спросила я, и голос дрогнул.

— Ничего, — сказал Иван. — Ничего не делать. Не встречаться с ним, не разговаривать, не отвечать на сообщения. Все общение — через адвоката. У тебя он есть?

Я покачала головой.

— Будет, — пообещал он. — Я знаю человека. Хорошего. Он поможет.

— Иван, я не могу… Я не могу принять от тебя такую помощь, — попыталась я возразить. — Ты и так уже столько…

— Молчи, — мягко, но твердо прервал он. — Ты помогала Тимке. Теперь моя очередь.

Он сказал это так просто, как будто речь шла о том, чтобы передать соль за столом. Не о деньгах, не о связях, а о естественном порядке вещей.

— Спасибо, — прошептала я.

— Не за что.

Мы помолчали. Напряжение первых минут постепенно спадало. Он развалился на диване чуть свободнее, провел рукой по лицу.

— Устал? — спросила я.

— Да, — признался он. — Всегда устал. Но сегодня… меньше.

— Почему?

— Потому что здесь тихо, — он посмотрел на меня. — И не нужно притворяться.

Эти слова ранили и лечили одновременно. Потому что я понимала — он говорит о себе. О том, что со мной он может быть таким, какой есть. Грубым, неуклюжим, уставшим. Не идеальным отцом, не успешным бизнесменом, не железным человеком. Просто человеком.

— Расскажи о себе, — попросила я. — Настоящего. Если хочешь.

Он долго молчал, глядя в стену. Потом начал. Медленно, с паузами.

Рассказал о родителях, погибших в аварии, когда ему было двадцать. О том, как бросил институт, чтобы работать и поднимать Сергея. О том, как брат благодарил его, целовал в щеку, а потом пропивал последние деньги. О том, как он чувствовал себя виноватым — за то, что не досмотрел, не уберег. О том, как нашел Катю с разбитым лицом, а рядом — перепуганного Тимку. О том, как в тот момент понял, что больше не может. Что должен забрать этого мальчика и дать ему шанс на нормальную жизнь.

Он не жаловался. Он просто рассказывал. Сухие факты. Но за каждым фактом стояла такая бездна боли, что я слушала, затаив дыхание, и чувствовала, как по щекам текут слезы.

— И вот, — закончил он. — Теперь я — «папа». Хотя не знаю, как им быть. Боюсь каждый день, что облажаюсь.

— Ты не облажаешься, — сказала я, кладя руку на его. Его пальцы были шершавыми, твердыми. — Ты уже лучший папа, который у него мог быть. Потому что ты выбрал его. Когда другие отвернулись.

Он посмотрел на наши соединенные руки, потом на меня. Его темные глаза блестели в полумраке.