Книга Наша седьмая весна или я стану твоей женой, страница 32 – Ольга ХЕ

Месяцы — шли. Лето. Осень. Зима — долгая, тёмная, с холодными пальцами, которые не хотели держать кисть по утрам. Но — мирная. Тихая. Безопасная. Никто не знал её настоящего имени. Никто не связывал тихую художницу под крышей Танаки с дочерью обедневшего аристократического дома. Она стала — невидимой. Песчинкой. Камнем на дороге.

И — почти — поверила.

Почти — забыла, как это бывает: лезвие, входящее под рёбра. Запах крови — медный, солёный, животный. Лепестки — на ресницах, на губах, на мёртвых руках. Это стало — далёким. Сном. Чужой историей, рассказанной чужим голосом. Аяме просыпалась по утрам — в крошечной комнате, пахнущей краской — и не боялась. Впервые за четыре жизни — не боялась.

Может быть — пронесёт. Может быть — достаточно стать никем. Может быть — смерть ищет Тачибана Аяме, а Хару — не знает. Не видит. Не находит.

Зима кончилась.

Весна — пришла.

Заказ появился в марте — от хозяйки чайного дома в верхнем квартале: ширма с весенним мотивом. Большая, шестистворчатая, дорогая. «Что-нибудь — лёгкое, воздушное, с цветами. С теми цветами, которые у вас выходят живыми.»

Аяме приняла заказ. Выбрала мотив — глицинии. Не сакуру — глицинии. Безопасные. Фиолетовые. Не-весенние. Или — весенние, но по-другому: без той сладкой, смертельной нежности, которая была — у тех цветов.

Но для референса — для правильного света, для правильной тени, для того, чтобы поймать на кисть это мартовское дрожание воздуха — ей нужен был сад. Живой. Цветущий. С настоящими деревьями, а не с воспоминаниями о них.

Сад торговца Мураками — на западной окраине, открытый для художников за небольшую плату — был известен своими глициниями. И — своей сакурой. Три дерева. Старых. Огромных. С ветвями, падающими к земле, как занавеси. Но Аяме шла не к ним. Шла к глициниям — на другом конце сада, далеко от розовых облаков, далеко от запаха, который означал — конец.

Она устроилась у пруда — с этюдником на коленях, с кистями в бамбуковом пенале, с чашечкой воды, мутнеющей от краски. Глициния свисала над водой — тяжёлые фиолетовые кисти, полные и гудящие пчёлами. Аяме рисовала — быстро, уверенно, с тем сосредоточенным счастьем, которое приходило только в работе. Линия. Цвет. Ещё линия. Мир — сужался до кончика кисти, и это — было хорошо. Это — было безопасно.

Ветер переменился.

Запах — сладкий, нежный, невозможный — коснулся лица. Аяме подняла голову — и увидела: лепестки. Розовые, бледные, невесомые — летели через сад, несомые ветром от тех трёх деревьев, которых она избегала. Летели — и падали. На траву. На воду. На её рисунок — на незаконченную глицинию, на мокрую бумагу, прилипая к краске, становясь частью.

Она попросила за обедом — между вторым блюдом и чаем, в том промежутке разговора, когда Кацуро откладывал свитки и становился просто человеком напротив, а не генералом с донесениями.

— Научите меня, — сказала Аяме. Голос — ровный, спокойный, с той мерой прямоты, которую он, кажется, ценил. — Обращаться с оружием.

Кацуро поднял взгляд от чашки. Не удивился — или не показал удивления. Смотрел на неё — несколько секунд — с тем своим выражением, которое Аяме уже начинала каталогизировать: наклон головы, чуть прищуренные глаза, пауза перед ответом. Оценка. Не осуждающая, не снисходительная. Просто — оценка: зачем, почему, что за этим стоит.