Алёша хохотал, он не поранился и сразу, как только я подбежал, сказал, что хочет съехать еще. Существа нигде не было, следов лапок тоже. Я спросил, видел ли он кота, но малыш сказал, что нет, а в середине горки совсем перестал бояться и решил съехать на полной скорости.
Мы поднялись на обрыв, Алёша снова съехал с горки. Я не отрывал от него взгляда. Ни жирного кота, ни чёрта. Малыш забрался обратно, снова поехал вниз. Я почувствовал на себе взгляд и увидел, что существо сидит на противоположном краю обрыва. Оно заметило, что я его заметил. Существо растворилось в воздухе, на его месте ненадолго повисло еле-еле заметное фиолетовое облачко.
Я подумал: может, никакие эксперименты не нужны, а дело в этом самом месте? Что так меняет сознание и путает? Оно/это под землей? Радиационные залежи? Неизвестная технология? Или мой мозг сбоит из-за подступающей старости? Знаю, что ты тоже ученый, поэтому говорю откровенно: никогда нельзя отбрасывать самые странные и безумные варианты.
Малыш уже совсем промок, так что мы направились к дому. Вечером я рассказал Валентине о моих мыслях. Она сказала, что нужно провести эксперимент, точнее – исключить вариант того, что там нечто оказывает такое влияние. В тот день я еще не решился рассказать ей про жирного кота-чёрта, потому что это было уже чересчур.
На следующий день я вернулся к обрыву. С трудом нашел дверь; она примерзла, и я провозился с ней не меньше часа, то вбивая в щель отвертку, то дыша на нее. Когда она поддалась, я забрался внутрь и заперся. Включил фонарик – внутри все было как осенью, ничего не затопило. Я вытащил из рюкзака кирку, разбил цементный пол и начал копать. Было 31 декабря, так что нужно было вскоре возвращаться к нарезанию салатов – приезжали родственники. На январских каникулах в лесу стало больше людей, иногда они забредали к обрыву, но я продолжал копать. Промерзшая земля плохо поддавалась. Я заказал умную лопату, с ней пошло чуть легче, меньше напрягалась спина. Валентина не копала, но заходила с горячим перекусом. Ни у нее, ни у меня не было четкой идеи, что я могу там, внизу, найти, но мы договорились, что нужно проверить. Могло ли это/оно быть не внизу, а где-то в другой части Битцевского леса? Наверное, но то же непонятное чувство, вызывавшее мысли о происходивших в лесу событиях, вело сюда, вниз, да побыстрее.
Валентина предложила подумать о чем-то вроде небольшого купола на случай, если в пещере в итоге найдется что-то радиационное. Я прочитал документы об «Укрытии», изоляционном сооружении над Чернобыльской АЭС. Там использовался бетон и металлоконструкции. Я начал прокладывать слои бетона, каждые пять метров делал бетонно-металлические люки. Саму яму я делал по инструкции о рытье колодца. Попадались крупные корни и валуны, они замедляли продвижение. К весне я спустился на пятнадцать метров или около того, и копать стало совсем сложно: и из-за плотности, и из-за того, как сложно стало поднимать землю на поверхность. В яме никогда не пахло землей и сыростью. Стоял тот же запах деревенского лета. Копая, я все чаще думал о прошлом. И будто каждый раз впадал в транс: лопата в землю, ногу на совок, нажать, копнуть, кинуть землю в ведро, заново, а параллельно – уже где-то далеко. В какой-то момент, уже ближе к пятнадцати метрам глубины, я начал видеть не только картинки разных времен, но и чувствовать желания из этих картинок. Как-то я зафиксировал: «У меня была с собой лопата. Острая лопата. Ей легко можно убить. В лесу много скрытных колодцев – ни места преступления, ни трупа. Сколько здесь одиноких путников. Но прохожие… Надо сначала узнать человека получше, нужно слышать его голос, пообщаться, знать его планы, мечты, убивать не просто плоть, а именно человека». Это было не мое желание. Оно появилось, когда я думал о том, что вот тут же рядом, может, даже совсем рядом, ходил битцевский маньяк.
Я продолжал копать. Сейчас, когда пишу тебе это, я докопал ниже двадцати метров. Я не знаю, чего ожидать дальше. Как ты думаешь, что это может быть? Там – внизу? Очень жду твоего мнения! Черкни хоть пару строк.
Антон Цветов».
