Книга Рывок в будущее, страница 14 – Владимир Бабкин, Виталий Сергеев

У нас сегодня пробник. Непрерывного производства пока нет. Не освоили. Но движемся. А пока сетка, ткань, листы будущей бумаги в виде целлюлозы. Отжим. Пресс. Сушка. Резка.

Лист. Лист. Лист.

Появился Нартов.

— Здравствуй, Лин.

Кивок.

— Здравствуй, Степан. Ну что? Получилось?

Тот усмехается, размазывая масло с рук по своей морде лица.

— Да вроде. Даст бог. Нужна России бумага. Надо делать.

Киваю.

Да, бумага России нужна. И на стадии монтажа у нас целая производственная паровая бумагоделательная линия. Непрерывная. Немножко опередим прогресс. Ну, буквально на полвека. Жалко, что ли?

А бумага – это вещь в себе. Сама двигатель прогресса. Образование. Библиотеки. Учет. Чертежи. Бумажные ассигнации в конце концов.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКАЯ ГУБЕРНИЯ. ОРАНИЕНБАУМ. 2 августа 1744 года

Я в своем далеком будущем часто задавался вопросом, почему писатели так любят переносить всяких попаданцев во всякого рода правителей, а не в мастеровых или крестьян? Ответ, в общем-то, очевиден. Читатель хочет ассоциировать себя с героем с большой буквы, а не пьянчужкой-крестьянином, который на бровях каждый божий день приползает домой и избивает свою жену. А так – рыцари, романы, красота куртуазности.

Но есть и другой аспект. Крестьянин ничего не может изменить в истории, будь он трижды Ломоносовым. Без весомой протекции сверху это просто невозможно.

Михайло Васильевич приехал к обеду и был радушно принят. Старый друг семьи, столько времени прожили и проработали под одной крышей Итальянского дворца в Петербурге. С Линой у Ломоносовых были чудесные отношения, что и не удивительно, ведь мы с моей, тогда еще будущей, женой вытащили (буквально вырвали) маленькую Катеньку Ломоносову с того света.

— Как дела, Михайло Васильевич?

Профессор и ректор Императорского Санкт-Петербургского университета степенно раскрыл папку с бумагами.

Я внутренне усмехнулся. Как юлили на его защите недоброжелатели из немцев, но проголосовать против никто не посмел. Три новых химических элемента. Водород, кислород и азот заставили говорить всю Европу о Санкт-Петербургской академии. Тут, если мы злопыхателям отставку дадим, так не факт, что потом где-то за границей в приличное место примут. Так что Михайло у нас теперь «доктор философии». Потому как, кроме докторов богословия, права, медицины и философии, в этом мире нигде нет других докторов наук.

Отыгрались, впрочем, немцы на Университете. Сентябрь на носу, а толком же еще ничего нет. Академия не торопится свой университет в свободное плавание пустить. Бегают как заведенные ректор и некоторое количество энтузиастов. Здание нашли, скоро холода, а у нас там конь не валялся. Да и оборудование пока только в Академии и есть. Там же есть и преподавательские кадры. Кадры недовольные, но какие уж есть.

Но, как известно, дорогу осилит идущий. Хотя, в нашем случае, дорогу осилит ползущий. Но надо же что-то делать!

— Государь, заявки возможных новых студиозусов уже есть. Часть уже допущена к испытаниям на поступление. Но университету многое нужно для начала учебного года. Сожалею, но ведомства ее императорского величества крайне нерасторопны в этом деле.

— Миша, со всем уважением, давай пока без умных бумаг. А то прямо челобитную принес. Что надо?

Усмешка.

— Петр, друг мой. Нужно – все.