Книга Революция, страница 76 – Владимир Бабкин

Но, вообще, Санкт-Петербург шипит. Рабами владеть, по староотечески, за редким исключением, все хотят, но и от денег уже не готовы отказаться.

* * *

ЦАРСКОЕ СЕЛО . ИМПЕРАТОРСКИЙ ДВОРЕЦ. КАБИНЕТ ИМПЕРАТОРА. 15 (26) сентябрь 1785 года.

Тяжёлая дверь кабинета бесшумно открылась. Знакомые легкие шаги. Но, не Лены.

Не поднимая головы, спрашиваю:

— Принцесса, тебя не учили стучать перед тем, как войти?

Маша спокойно взобралась в кресло и ещё более спокойно сказала:

— Тук-тук.

Хмыкаю.

— Получишь по заднице.

— Принцессам нельзя по заднице.

— Тебе мы сделаем исключение. Что хотела? Ты ж не мимо моего кабинета шла.

Кивок.

— Верно. Па, дай деньги.

Я даже оторвал взгляд от бумаг и с интересом посмотрел на дочь.

— О, слышу, что в тебе просыпается женщина. Зачем тебе деньги, радость моя?

— Чтоб у меня были деньги. Свои. Собственные.

— Интересно. А почему ты не обратилась к маме с этим вопросом, а отвлекаешь Императора от государственных дел?

Спокойное:

— А мама не даст.

Киваю.

— Логично. Мама и мне не даст. Деньги.

Милая улыбка:

— Пап, а тебе зачем деньги? Ты и сам деньги. У тебя есть Монетный двор и много печатных станков для ассигнаций.

— Ха-ха. Смешно. У французского короля тоже есть монетный двор и печатный станок. Только должен он всем по уши. Так зачем тебе деньги? Только честно.

Маша вдруг несколько смутилась.

Она запнулась.

Вздыхаю, понимающе.

— Что ж, это аргумент.

Встаю из кресла и иду к сейфу в углу кабинета. Провожу там нехитрые манипуляции. Возвращаюсь.

— Так, дочь, считать ты умеешь. Думать тоже. Вот десять рублей ассигнациями. Десять красивых бумажек по одному рублю каждая. Вот три рубля серебром. Вот золотой империал, ценой в десять рублей серебром. И рубль всякой медной мелочью. Что выбираешь?

Деньги, по нынешним временам, огромные, между прочим. Не каждый помещик столько имеет в кармане каждый день. Младенец крепостной стоит пятьдесят копеек, а девка на выданье стоит девять рублей. А крепостные стоят очень дорого. Часто дороже коня или коровы, которые стоили тут, как автомобиль среднего класса моего времени. Конечно, за крепостного артиста или инженера могли и тысячу рублей заплатить, но это эксклюзив. Я, конечно, перед объявлением освобождения цену немного сбил. Но, всё одно, приписная душа была зачтена для компенсации Дворянским банком в двадцать четыре рубля, бабы шли втрое, а дети в шесть раз дешевле. Потому неудивительно, что Маша несколько ошалело смотрела на это всё богатство.

— Спасибо, папа.

Качаю головой.

— Нет-нет. Выбери что тебе нужно.

Пауза. Маша выбрала горсть меди.

Зачем ей медные деньги? Могу лишь догадываться. Она не знает им цену. Она ничего не покупает. У неё нет даже потребностей, которые измеряются деньгами. Для неё это обезличенный мусор. Она живёт, как при коммунизме. Только пожелай и всё будет. Решительно волшебным образом. Безо всяких там денег. Но, деньги, зачем-то ей понадобились.

Что ж, принцесса выросла. И, вероятнее всего, они там в классе, после уроков, во что-нибудь играют. На деньги. Хоть во что. Судя по меди, ставки сугубо символические. Хоть её одноклассницы и из блестящих семей, но, вряд ли, они готовы проиграть целое поместье. Малы ещё. У них самих этих поместий и нет. А деньги карманные уже есть. Войти в их компанию и играть без денег Маша не может, хоть и принцесса. И Великая Княжна, на минуточку. Рюриковна. Впрочем, в её классе все Рюриковны. Или Гедеминовны. Или Чингизидовны. Или Ольденбурги. Гессенцы, Мекленбурги-Ободриды, Багратионы… Других нет. Да и откуда другие в её Лицее для благородных девиц в величественном Царском Селе? Это ж не Версаль какой-то паршивый. И даже не Санкт-Петербург. Чужих, в эту сверкающую голубой и пурпурной кровью, компанию просто не допускают.