Книга Затмение; Год 1666 – Часть 4, страница 101 – Нора Ольвич

Арабский скаковой жеребец, воспитанный в безбрежных просторах пустыни, был просто идеален для своего хозяина. И он прекрасно чувствовал каждый его шаг, умело примеряясь к характеру животного.

Веяло солью и свежестью морского ветра, запахом песчаных дюн, и гниющих водорослей. В глазах ездока тревога граничила с безумством ярости, отражая его неугомонную душу и неукротимую страсть.

Ветер яростно разбрасывал шальные вихри густых чёрных волос, словно желая наказать и заставить понять нечто главное. Реальность осыпалась осколками битого хрусталя и зеркал, состоящих из злости и отчаяния; это было чистое безумие — галеон «Донн Лукас» покидал акваторию княжества Монако.

С его уст срывался крик, который он не мог уже остановить. Это был крик души, что обливалась слезами невосполнимой потери:

— Анжелик!!!

Летело в сторону горизонта, в сторону, где застывший казалось навеки на водной глади белеющий парус, всё же неумолимо уменьшался.

* * *

За месяц с небольшим, до событий, описанных выше.

Графиня позировала художнику, приехавшему из Флоренции, в своём подвенечном платье. Как же я удивлю вас, мой терпеливый читатель, когда вы узнаете, что Дениза таки выкупила окончательно у модистки то самое платье. И сейчас часами, выполняя все требования и капризы модного дарования стояла в нашей спальне в лучах мягкого послеобеденного солнца.

Великолепный, просто королевский альков был фоном сего творения, которое должно было стать предупреждением для всех потомков от дамы в подвенечном платье цвета нежнейшей лаванды, так и не ставшей женой.

Жемчуг и россыпь бриллиантов, венецианская вышивка, всё просто вопило и стонало от роскоши убранства.

— Я оставлю портрет в вашей усадьбе маркиза Каталина, и платье, его нужно будет упаковать особо, обеспечив сохранность. Всё это останется в Монако, а вы опишите историю дамы, которая пыталась, но не сочла нужным, прогнуться… нет подстроиться под окружающий её мир.

— Мы покинем княжество, ваша светлость?

— Как только мастер закончит портрет и его установят в галерее, в самом её конце.

— Герцог Арман, вы объяснились?

— Я не делаю тайны, он, конечно же, уведомлен о нашем отъезде. Времени достаточно, и мы сможем собрать всё самое ценное, подготовиться к дальнему путешествию, откорректировать условия дальнейшего существования наших ювелирных салонов. Князь Луи, он согласен нас отпустить; нам необходимо навестить наше северное имение и дом в Лондоне. Не стоит забывать о матушке наших близнецов, необходимо держать данное слово.

— Но что сказал герцог?

Лёгкое пожатие чуть оголённого плеча, дрожание кружева в безупречном декольте, игра драгоценных камней в украшениях.

Волнение. Прикрытое великолепием.

* * *

Стоя за плотными портьерами, рассматривая происходящее в саду, силилась понять, растолковать язык их жестов и мимики.

Как вы уже поняли, я подсматривала и следила, не спуская глаз с Денизы и Армана. Иногда наталкиваясь на осуждающий взгляд графа Эдуарда, если наши пути пересекались, делала независимый вид. А ещё подслушивала, каждый раз, когда мне приходилось исполнять роль дуэньи при её светлости.

После отката, который случился с графиней прямо в экипаже, когда мы от модистки ехали наконец-то домой в тот день, я не могла оставить её без поддержки. Она кричала под цоканье копыт прекрасных вороных в выезде герцога и шум колёс, что не хочет жить, что вина в случившимся полностью лежит на ней.